– Мы смотрим фильм о том, как живые люди едят мертвецов! – сообщил Любомир.
Я взглянула на экран. Потерпевшие авиакатастрофу пассажиры поедали кого-то из погибших на фоне прекрасного горного пейзажа. С отвращением отвернувшись, я вспомнила, как Лев Арнольдович хвалился, что знает, какие именно фильмы нужно показывать детям ради полноценного их развития. Он и сейчас тыкал пальцем в экран:
– Видите? Едят по очереди! Не толкаются! Соблюдают дисциплину! А не все ли равно, что раньше это был человек? Да все равно! Теперь мясо мороженое!
Дети таращили глаза.
Вахтанг Давидович разливал по стаканам крепкий алкоголь, запах от которого мгновенно наполнил гостиную.
Вздохнув поглубже, чтобы оставить при себе свое мнение по поводу фильма, я выманила детей из комнаты и отвела на кухню, а Лев Арнольдович с Вахтангом Давидовичем продолжили наслаждаться искусством.
Аксинья попыталась выцарапать глаза Любомиру, и мне пришлось отгонять ее полотенцем. Когда это перестало помогать, мы воспользовались веником, потому что Аксинья полезла драться.
Лев Арнольдович на шум заявил:
– Ты, Полина, тут живешь, вот и справляйся со всеми проблемами!
– Родители нехилую пенсию за нее получают. – Глафира вздохнула. – Иначе давно бы сдали в психбольницу. Пожизненно.
– Или в православный интернат! – хихикнул Христофор.
– Где транквилизаторы? – спросила я у Льва Арнольдовича.
– Закончились! – отмахнулся он, продолжая пировать с гостем.
Выпроводив нетвердо стоявшего на ногах старенького поэта, Лев Арнольдович покрутился немного без дела, а затем ушел к Халилу.
– Надо «Путинки» еще хлопнуть, – сказал он на прощание.
Куда-то пропал Христофор, но с таким количеством детей я не придала этому значения. Вернулся он грязный и мокрый и рассказал, что влез на крышу сарая во дворе, откуда и свалился.
– Рука болит… – пожаловался Завоеватель.
Я отправила его за отцом на десятый этаж, так как мне приходилось защищать Глафиру, Любомира и Ульяну от продолжавшей свирепствовать Аксиньи.
Пьяный Лев Арнольдович становился резким. Он потащил за шкирки Христофора и Любомира в ванную.
– Грязные твари, мойтесь! – гремело на весь дом.
Мальчишки сначала кричали, а потом странно притихли. Я в доме Тюки к тишине не привыкла: здесь всегда стоял гвалт и грохот, поэтому, собирая разбитые Аксиньей тарелки, крикнула из кухни:
– Что там у вас происходит?
– Не твое дело, Полина! Заткнись! – рявкнул Лев Арнольдович. Он выскочил из ванной, врубил на полную мощность магнитофон, и хор Турецкого на предельной громкости загремел на весь подъезд.
Дети визжали, Лев Арнольдович ругался на чем свет стоит, голая Аксинья скакала под музыку и разбрасывала сложенные мной вещи.
На шестнадцатиэтажный дом ночь набросила свою паранджу, а на часах пробила полночь – так сказать, начало всех событий.
Я уложила Ульяну и Глафиру на диван, сама взобралась на шкаф. Глафира выпила валерьянку, вставила беруши себе и сестренке и отключилась. А я лежала на шкафу и трогала рукой шершавый потолок. Вскоре дверь открылась, и в комнату с рыданиями вбежали Христофор и Любомир. За ними Лев Арнольдович забросил кошек.
– Чтобы никто здесь пикнуть не смел! – Он резким движением захлопнул дверь.
Мяо Цзэдун полез чесать когти к иконостасу, сбросил на пол подсвечник и стал катать его, довольно урча.
– Папа нас топил! – пожаловался Христофор. – Помнишь, Полина, ты спросила, что происходит? Он нас с Любомиром опустил под воду и держал за шею. Мы задыхались. Потом он пришел в себя и нас отпустил.
– Никуда не выходите из комнаты, я буду вас охранять, – сказала я.
В час ночи из Мадрида позвонила Марфа Кондратьевна, чтобы узнать, как дела.
– Аксинья на днях душила кошку. Полине взбрело в голову ее остановить. Ты представляешь, Тюка? Ха-ха-ха! Получила Полина по башке словарем Даля! – докладывал Лев Арнольдович заплетающимся языком.
Марфа Кондратьевна что-то ему отвечала.
– Ты не беспокойся, у нас все отлично! – закончил разговор Лев Арнольдович.
Около двух часов ночи, когда старшие дети крепко спали, вновь раздался звонок – на стационарный телефон. Любомир от звонка проснулся, заплакал и попросил есть. Мне пришлось на цыпочках выйти из комнаты и принести ему хлеба.
– К нам скоро придет Саша Мошкин, известный московский правозащитник, – радостно сообщил в пустоту Лев Арнольдович.
Не прошло и десяти минут, как на пороге появился гость. Мошкину было сильно за шестьдесят, из-под кепки торчали непослушные седые кудряшки. Его долговязая фигура покачнулась в дверях. Перегаром и чесноком от правозащитника несло за версту.