Я попыталась задремать, но Лев Арнольдович и его друг со словами: «Надо еще вмазать!» – громко хлопнули входной дверью. Их шаги гулко стучали по лестнице, а в нашем коридоре начался подозрительный шорох. Я слезла со шкафа. Вовремя! Аксинья зажала в коридоре Любомира, который возвращался из уборной, и расцарапала ему щеки. Отогнав ее шваброй, я увела ребенка.
Любомир рыдал:
– Полина, она била меня по лицу!
Я уложила Любомира спать и сказала:
– Не бойся, сюда она не придет. Спи.
Аксинья пришла. Она стучала в дверь, требовала жертву обратно. Держать ее с другими детьми было крайне опасно, но в семье Тюки на это не обращали внимания.
Дверь в нашей комнате открывалась внутрь, и я подложила под нее свои кроссовки, просунула в ручку двери швабру и еще перегородила вход тяжелой полкой с книгами.
Аксинья, не добравшись до нас, сбила кулаком замок с кухонной двери и разгромила холодильник. Но я знала, что лакомка там ничего не найдет, разве что сухой хлеб, пустую пачку из-под масла да пару картофелин. Остальное съели дети и Лев Арнольдович.
В четвертом часу утра, пьяные в стельку, в прихожую ввалились хозяин дома и его друг. Они орали на разные голоса, вспоминали молодость и какую-то Лидку, с которой у них был классный групповой секс. Дети спали. Аксинья из комнаты Льва Арнольдовича не показывалась.
Саша Мошкин и Лев Арнольдович, подобрав отмычку, порылись в кабинете Тюки, обнаружили там ликер и разлили его по граненым стаканам.
– На кактусе настояно! Целебное питье! – раздавались их голоса.
После употребления ликера миротворец и правозащитник поймали «белочку». Они решили, что умерли и находятся на том свете.
– У нас осталась способность являться к живым! – не своим голосом кричал Лев Арнольдович.
– Мы бессмертны! – вторил ему Саша Мошкин. – Мы бессмертны! Аллилуйя!
Непонятно зачем, они попытались вломиться в комнату, где были дети, но путь перекрыла забаррикадированная дверь. Я слезла со шкафа и стояла наготове с кинжалом в руке.
– Пошли прочь! Убирайтесь отсюда!
– Полина, нам страшно! – Любомир и Христофор проснулись от криков и грохота, и заплакали.
Как же в этот момент я ненавидела миротворца и правозащитника! За тяжелую ночь, за опасность, которой старые пропойцы подвергли меня и детей, за их беспутное пьянство и поганую жизнь.
Задремала я на полу, прислонившись к стене, сжимая в правой руке кинжал, а когда открыла глаза, часы показывали семь утра. Дети спали вповалку на диване. Разобрав баррикады и приоткрыв дверь, я увидела, что Лев Арнольдович храпит в прихожей, упав лицом на обувь, а его друг Саша Мошкин без штанов растянулся на топчане в комнате Аксиньи и, судя по запаху, несколько раз описался.
Растолкав Глафиру, я заявила, что не собираюсь больше оставаться в этом доме и чтобы она немедленно звонила матери в Испанию.
– Когда вернешься, Полина, принеси нам что-нибудь поесть, – попросила Глафира и повернулась на другой бок. Она даже не поняла, о чем речь, подумав, что я, как обычно, иду на работу.
Меня трясло от негодования, и, выйдя на улицу, я пешком отправилась в сквер, разбитый у Теплого Стана. Денег снять комнату у меня не было. «Может быть, удастся найти приют у какой-нибудь порядочной женщины за мелкую помощь по хозяйству», – мечтала я. Просидев полдня под кривыми березами, которые всем своим видом жаловались на окружающую среду, я разговорилась с двумя пожилыми москвичками. Одна из них рассказала про драчливого внука-наркомана, а вторая – про больницу.
– Всю ночь я лежала на каталке в коридоре, а больные, когда шли в туалет, держались за поручни каталки, поэтому я каталась туда-сюда, пока один дед не завез меня в туалет. Слава богу, дочка явилась. Дала взятку врачам, и меня выкатили обратно.
Мне женщины посочувствовали, но к себе не позвали. – Тебе в том доме опасно, алкаши могут изнасиловать, – вздохнули они. – Пока лето, лучше ночуй на улице.
Домой я возвращалась в унынии: мне не хотелось видеть пьяную компанию и голодных детей. Я всерьез подумывала над тем, чтобы взять свои вещи и уйти на улицу.
Когда до дома оставалась всего пара остановок, я поняла, что мне нужно в туалет, и свернула с тротуара. Последнее время лес не казался мне местом покоя и умиротворения, он выглядел зловещим, и я полагала, что он полон неприкаянных душ и не похороненных с молитвой тел. Я шагала по тропинке, и вдруг меня словно током ударило. Такое случалось с детства: если кто-то пристально глянет или где-то лежит ценная вещь – меня будто поражала невидимая молния. В полном недоумении я завертела головой и в какой-то момент посмотрела вверх: в развилке высоченной сосны лежал черный кот. Его лапы безжизненно свисали вниз. Я прищурилась и заметила снежинку у самого носа кота.