Как метамодернизм по Жучковой должен воплощаться в общественной жизни, тоже в общем-то ясно: отказавшись от борьбы за власть, либералы и сталинисты, прививочники и антипрививочники должны признать право Другого на существование и строить общее пространство взаимного уважения, принципы устройства которого обретаются в «колебании между противоположностями». Это прекраснодушие, конечно, но и демократия как принцип – прекраснодушие, однако с горем пополам где-то даже работает.
Но это все – сферы организации, где пафос принципа может и должен быть первичнее готовых форм бытования. Литература же – предмет конкретный. Здесь нельзя изучать то, чего нет. А ведущий принцип, хоть и существует в душе писателя, и в каком-то смысле управляет творческим процессом, но миру является не в декларации, а в реально существующем художественном произведении.
Вместо тысячи слов по поводу метамодернизма нужно на самом деле лишь одно – текст, органично воплотивший его философию. Нет нужды манифестировать поток сознания, если перед тобой «Навсикая» или «Пенелопа»; вместо обоснования интертекстуальной игры достаточно предъявить «Быков Солнца»; а тысячи страниц о постмодернизме сжечь, оставив «Итаку». Сто лет назад роман Джойса предсказал литературные метания ХХ века. Вот так и метамодернизм, если это не абстрактный конструкт (какие повсеместно провозглашаются и мгновенно умирают), у него должно быть (или появиться вскоре) полноценное художественное доказательство.
В своем интервью Анна Жучкова выделяет дихотомии, диалектический синтез которых характерен для метамодернистского пространства литературы. Одна из дихотомий: автофикшн (правда внутреннего «я», движения душевной жизни, которые могут открыться только в «коммуникативном событии», встрече читателя с текстом) и мифопроза (большой нарратив, универсальная концепция).
Каждая из двух альтернатив охарактеризована коротким, но чрезвычайно насыщенным по мысли абзацем, провоцирующим на разговор. И я бы с радостью ответил на «вызов» Жучковой: поговорил бы об авторитарности современных «коммуникативных техник», принуждающих читателя к той или иной эмоциональной реакции в акте коммуникации (вместо чаемой «свободной» встречи). Или о мифе как о метафизических костылях мира, из которого исчезли «настоящие» большие нарративы (смотри, скажем, эссе Элиота о том же «Улиссе»). В общем, с удовольствием вел бы конструктивную полемику (и это было бы очень в духе метамодернизма), тем более что разговор со стороны Жучковой не абстрактный – по каждой альтернативе в интервью даются ряды конкретных текстов.
Но проблема в том, что для начала разговора о мета- модернистском тексте это должны быть не два разных ряда, а один.
Художественное доказательство существования нового направления только тогда адекватно, когда органично совмещает в себе автофикшн и мифопрозу, то есть, как минимум, две оптики: при ближайшем рассмотрении видеть «мерцание» героя и правду «неуловимого» внутреннего «я», а при отдалении «камеры» обозревать большой нарратив мифопрозы. И пока хотя бы одного такого текста нет – говорить, по сути, не о чем.
Вместо разработки дихотомий (или вместе с ней), мне кажется важным изучать возможность полноценного соединения оптик (или хотя бы «разных правд»), где каждая остается автономной и в то же время системной для произведения и каждая претендует на серьезность. А это сейчас, скорее, «Игра престолов» Джорджа Мартина или на материале русской прозы – «Тобол» Алексея Иванова.
Чаемое метамодернизмом смешение контекстов хорошо видно, скажем, при анализе мистического пласта в «Тоболе». У Иванова и языческие духи, заклинаемые остячкой Айкони, и бог неистовых старообрядцев, и православный Бог – все законно существуют в меру веры их «адептов» (и здесь интересно заметить, как в «Тоболе» появляется православная мистика: в большей части романа она «молчит», оставляя верующих действовать, опираясь исключительно на «человеческие» качества, и лишь во второй книге властно вторгается в сцене благословения солдат владыкой Иоанном – вот так эпически и должен появляться в русских реалиях православный бог, таково естественное «функциональное свойство» Его как части большого, разнородного мира).
Конечно, полноценным «метамодернистским» романом «Тобол» не является – исторический материал XVIII века слишком затвердевший и никак не может «мерцать». Но Иванов явно двигается в сторону полноценного отражения атомизированного мира, в котором никакое явление нельзя описывать в общих категориях, а единственный способ выразить правду – сталкивать контексты. Пожалуй, в нем еще слишком мало воли к разнообразию не только правд, но и форм их выражения (как, скажем, в «Улиссе»). С другой стороны, читательское доверие к «резким» формальным экспериментам безнадежно подорвано, так что ожидаемый «метамодернистский» роман вряд ли будет так нарочито разнороден внешне (конечно, при принципиальной разнородности внутренней).