Ещё несколько уродцев, облик которых я не захотел рассматривать, а имена их – разгадывать… Одно слово – пилигримы из стихотворения Бродского. И наконец мои спутники подвели меня к какой-то нескладной конструкции: «А вот это, Станислав Юрьевич, ваш знакомый, великий поэт!».
…На уровне моего пояса на асфальте на попа стоял небольшой чемоданчик, грубо сваренный из толстых листов ржавого железа. На торце чемоданчика лежал каким-то образом прикреплённый к нему плоский необработанный камень, а к камню была прикреплена голова то ли из чёрного кокса, то ли из какого-то металла, вся в рытвинах, в оспинах, в коросте; лицо этой головы было запрокинуто к небу, и его украшала счастливая и, несомненно, дебильная улыбка. Глаза на лице были полузакрыты. А сама голова стояла на камне, словно отрубленная… Словом – карикатура. Отвратительнее этого памятника (если суммировать впечатление от него) я видел только две скульптуры: бюст Осипу Мандельштаму в Москве и памятник Чехову в Томске…
Я по-гамлетовски погладил ладонью скульптуру по шершавой, чуть ли не золотушной голове. «Бедный Иосик… что они с тобой сделали! Похоронили тебя на шикарном кладбище, на которое ты, будучи в сословии честных пилигримов, глядел с угрюмой неприязнью… Но этого мало. Вместо того чтобы изваять тебя в человеческом образе, как изваяли Николая Рубцова на его родине, тебе поставили не памятник, а какую-то бесчеловечную карикатуру. Если вспомнить твои строчки: “На Васильевский остров я приду умирать ” – ты был достоин лучшего изваяния…»
…Когда я уезжал в Москву, то Володя Бондаренко сказал мне: «Ты зайди на Фонтанку в музей Ахматовой, в нём есть экспозиция “Американский кабинет Иосифа Бродского”. На выставке лежит твоя книжечка “Метель заходит в город ” с твоим автографом». «Ты прочитал его? – спросил я Володю. – Интересно, что я написал Иосифу почти полвека тому назад!» – «Нет, не прочитал, книжка была под стеклом в стеллаже, запертом на замок…»
…Мы вскочили в машину и помчались на Фонтанку. Но опоздали. Музей уже был закрыт, и охрана, конечно, не пустила нас в залы, а вечером я уезжал.
Однако я взял у охранника телефон музейной сотрудницы Нины Ивановны Поповой и, возвратившись в Москву, позвонил ей:
– Нина Ивановна! Прошу вас, возьмите из экспозиции книжек, которые у Бродского были в Америке, мою книжечку «Метель заходит в город» и прочитайте, пожалуйста, какие слова я написал ему на память почти полвека тому назад…
Через минуту приятный женский голос ответил мне:
– Слушаете? Я читаю вам вашу дарственную надпись Иосифу Александровичу: «Иосифу Бродскому с нежностью и отчаяньем, что эта книга будет совершенно чужда ему».
Я уже тогда понимал, что моя книжечка о России (странно, что он сохранил её для себя) будет чуждой ему так же, как мне со временем стали совершенно чужды его знаменитые «Пилигримы». Странно лишь то, что я до сих пор помню их.
Публицистика и эссеистика
Захар Прилепин
Высоцкий как наш современник
Не так давно на телевидении мне довелось поговорить о Высоцком. О том, как сложилась бы его судьба, если б он – это невозможно по многим причинам, но гипотетически – дожил до наших дней.
Наверное, хорошо, что Владимир Семёнович не увидел всего этого, сказал я. Парадокс, который сейчас возмутит многих: но именно Высоцкий и есть символ советской эпохи, один из главнейших, наряду с Гагариным, Жуковым и книгой «Как закалялась сталь». Советской, а не антисоветской.
И все его сотни песен о героических советских людях, и его ответ на вопрос, кого он считает центральной исторической фигурой (Ленин), и его ответ на вопрос о любимой песне («Вставай, страна огромная…») – тому порукой.
В 1937-м и 1938-м появилась на свет целая плеяда литераторов, зачатых в год сталинского запрета абортов – эти люди осчастливили русскую культуру, но, сколько ни думаю о них, они никак у меня не объединяются в одно поколение.
Это же всё плюс-минус ровесники: Владимир Высоцкий, сценарист Геннадий Шпаликов, писатель Венедикт Ерофеев – тот самый Венечка, а ещё прекрасный поэт Евгений Маркин – их всех давно нет с нами. Но недавно ушедшие Белла Ахмадулина и Владимир Маканин – тех же лет рождения. И живущие с нами, дай им Бог здоровья, Александр Проханов, Андрей Битов, Юнна Мориц и Александр Дольский – того же «призыва».