Нет, Галина Евгеньевна Новикова, безусловно, мастер. Мастер высочайшего класса! Но самое что ни на есть могучее мастерство, в котором нет любви к человеку, разрушительно… и прежде всего для самого художника. Галина Евгеньевна, конечно, не злой гений. Просто она была слишком стремительной и остроглазой, что, очевидно, мешало ей углубляться в живую натуру…
Чист упругий белый холст: молодой мастер стоит перед ним, его лицо почти невидно зрителям, оно отрешённо, возвышенно-задумчиво… Над чем так сосредоточен художник?.. На картине напряжённый момент творчества, таинственный и непостижимый… Возможно, в это мгновение перед ним встают образы давно минувшего, образы его деревенского детства, когда складывалось его мирочувствие, его мировидение. За холстом подготовительные рисунки и эскизы к портрету старейшей поселенки М. Л. Прибытковой; это её Аркадий Иванович называл «моя муза»…
На картине отображён самый главный, стержневой момент творческой жизни – момент выбора пути… Вернее, выбор уже сделан, и теперь на белом холсте художник внутренним, духовным зрением уже видит свои самые сокровенные творения: и те, которые сбудутся, и те, которым сбыться не суждено.
Белый холст как завет творчества, как вечный зов Завещанной любви… Именно для неё искусствоведы придумали сухое, ничего не говорящее слово – «реализм»… Да, истинный реализм там, где художник творит прежде всего не от любви к краскам, а творит самозабвенно от любви и живого сострадания к человеку, к миру, там, где художник видит великий смысл бытия.
Белый холст как завет величайшей ответственности художника.
Аркадий Иванович, как глубоко русский художник, наверняка хотел поделиться со своим зрителем чем-то очень значимым и важным. Чем-то сокровенным, чем-то открывшимся только ему… Поделиться своими, как ему совершенно справедливо казалось, очень нужными и даже необходимыми, жизненно необходимыми мыслечувствами. Уж такова особенность русского художника, что жаждет он вложить в своё произведение наиболыпе и чувства, и смысла, чтобы оно могло жить своею жизнью, чтобы оно могло говорить языком души, языком сострадания с каждым живым человеком…
Аркадий Иванович работал неторопливо, проникновенно, с сознанием огромной ответственности перед людьми за свой дар, который он с лёгкостью мог бы обратить в житейские блага для себя. Но он работал, не помышляя ни о почестях, ни о наградах, коими с успехом обзаводились его коллеги. Он весь без остатка был искренне предан искусству. Справедливости ради надо сказать, что ему хотели присвоить звание заслуженного художника СССР. Не один раз в Москву были отправлены необходимые для оформления документы и фотографин, но каким-то странным образом и фотографии, и документы терялись…
Несомненно, он много размышлял о назначении художника, об ответственности русского художника за своё творчество перед своим народом, плоть от плоти которого он был.
«Ещё в начале шестидесятых он загорелся написать портрет Андрея Рублёва, – пишет о Вычугжанине Лев Борисович Гимов, иркутский художник. – Он шёл к этой работе год за годом, всерьёз размышляя над феноменом русской иконописи. К этому времени вышел на экраны «Рублёв» Тарковского, и многие живописцы, недолго думая, взялись за кисти. Разумеется, работы этих торопыг были поверхностны в решении темы, грешили иллюстративностью. Аркадий Иванович вынужден был остановить себя – взялся за автопортрет, который можно без натяжки трактовать как серьёзную пробу в решении будущего портрета Андрея Рублёва».
Что же помешало Аркадию Ивановичу в дальнейшем прийти к решению этой темы? Мне кажется, художник в процессе работы над автопортретом, в ходе серьёзных размышлений над русской иконописью понял, что иконопись не есть живопись в прямом смысле. Что иконопись, по выражению Павла Флоренского, – богословие в красках.
«В России иконопись стала свидетельством не столько о вере христиан, сколько о жизни во Христе, о том, что может произойти в человеке, который не образно и символически, а личностно и всерьёз воспринял слова Спасителя: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48)» – так говорит об иконописи Патриарх Московский и всея Руси Алексий II в предисловии к книге «Русская иконопись» (М., 1991).