– Скажу, конечно. А ты что, только простыми карандашами рисуешь? – Леля тоже перешла на «ты», и так правда было лучше.
– Это я к вступительным готовлюсь, мне рисунок сдавать.
– А куда поступаешь?
– В училище, на худграф. Я вообще акварель люблю, но сюда же нельзя краски. – И он печально, как Пьеро, обвел рукой палату.
Леле было жутко любопытно посмотреть, что он рисует, но просить показать альбом было неудобно. И потом, там внизу ждала его мама.
– А ты сам вниз не выходишь, не разрешают?
– Неа, – Андрей отрицательно качнул головой, – не разрешают.
– А почему?
– Да я обратно по лестнице сам не зайду…
Леля решила, что он так шутит. Лестницы, конечно, тут крутые, она сама запыхалась. Но не настолько же, в самом деле.
– Ладно, ты выздоравливай! – махнув холщовой сумкой, улыбнулась она.
– И ты тоже.
Прикрывая дверь, Леля увидела, как Андрей улыбнулся ей вслед.
На ужине в маленькой столовой лор-отделения Леля, конечно, снова видела Зорика. Он сидел за «мужским» столом, широко расставив локти и подавшись вперед своими мощными покатыми плечами. Мужчины – кто в пижамах, а кто в свитерах и трениках – хохмили и подкалывали друг друга, и Леля видела, как трясется от смеха его коротко стриженный затылок. Теперь у Лели были свои теплые вещи, но она подумала, что необязательно отдавать ему свитер прямо сейчас. Ей нравилось, что он длинный и просторный, нравился терпкий запах мужского одеколона.
«Потом отдам», – решила она.
Светка плюхнулась на свою кровать так, что заскрипела панцирная сетка. От нее крепко и вкусно пахло сигаретным дымом.
– Ух ты, какой красивый получается!
Леля сидела, пристроив под спину подушку, и довязывала шарф из белого импортного мохера, который мама привезла откуда-то из командировки. Курить со Светкой Леля не ходила – попробовала разок ее «Столичные», и замутило так сильно, что больше пробовать не хотелось. Светке она этого, конечно, не сказала. Не ходит, потому что там холодно, и все тут.
– Это я маме вяжу. Теперь уже на следующую зиму, наверное, будет. А то весна совсем скоро.
Седьмую палату залило солнечным светом. До настоящего тепла было еще далеко, весна в «ледяную тундру» приходила ближе к апрелю. Но солнце уже светило по-другому, Леля всегда это чувствовала. Зимы в Бурятии вообще очень солнечные, а небо ярко-синее от края до края. Но зимнее солнце было студеным, сухим и не давало ни капли тепла. А сегодня оно было другим – пусть еще не теплым, но уже и не морозным, и светило оно мягче, ласковее.
– У меня Вован этой весной должен дембельнуться, самое позднее через месяц, – сообщила Светка.
– А где он у тебя служит?
– В Душанбе.
– Ни фига себе, в Таджикистане?
– Ага. Их когда туда повезли, мы думали, точно в Афган. Когда их в учебку отправили, я прям сутки ревела. Но потом вот обошлось, в Душанбе оставили. Жарища там у них, пишет, страшная.
– Вы с ним со школы? Он тоже из Гусиноозерска?
– Ага. Но он туда уже не вернется. Будем здесь жить, в Улан-Удэ. Он на ЛВРЗ устроится по специальности. Как поженимся, нам общагу семейную дадут. Ну а там посмотрим. – Светка мечтательно улыбнулась. – В отпуск будем ездить на Байкал или к себе домой, на Гусиное озеро.
– А на море? Все же обычно на море хотят в отпуск. – Лелины спицы мелькали, понемногу забирая нитку, и моток мохера уютно шуршал под боком в целлофановом мешке.
– На море тоже можно разок. Далеко только ехать. А ты на Гусином озере была? Знаешь, как там красиво? А рыбы сколько? Гусиное озеро – оно же второе в мире после Байкала!
– Да ладно, не может быть.
– Ну как не может? Нам на географии говорили – второе после Байкала.
– Ну, если на географии… – Леля не сильна была в реках и озерах, но подозревала, что Великие озера США и Канады, озеро Мичиган например, вряд ли уступают Гусиному в размерах.
– А у тебя-то мальчик есть? – вдруг спросила Светка.
– Не-а, нету.
– Я когда с Вованом дружить начала, мне тоже тринадцать было, как тебе. А он на четыре года старше.
Леля отлично ладила с мальчишками в школе, она была одной из немногих девочек, кого даже самые заядлые хулиганы и двоечники называли по имени. Но к шестому классу почти все они с виду были еще малышней. Как романтический объект никто из одноклассников Лелю не рассматривал, а дружбу предлагали другим девочкам – похожей на немецкую куколку смешливой троечнице Наташке Пономаревой или Ане Шпигель, бледной, с огромными трагическими глазами и очень длинными ресницами.