– Не надо никуда жаловаться, – громко говорил кто-то, должно быть начальник патруля, – уверяю вас, больше вы их у себя никогда не увидите. Ещё раз прошу принять наши искренние извинения…
Петра выразила мне свою признательность и, чтобы не привлекать внимание посетителей, велела Ребекке вывести меня на дорогу через двор.
Пройдя мимо каких-то построек, мы вышли в боковую калитку и, обогнув дом, оказались около кустов сирени, с другой стороны.
– Приходи ко мне завтра вечером, в девять. Я буду ждать тебя здесь, на этом месте, – наклонившись ко мне, шепнула она, и мою щеку обжёг поцелуй.
Испытал ли я в это время восторг? Ликование – да. Но это ликовало моё самолюбие.
Противоречивые мысли, сменяя друг друга, теснились в голове моей, и мне порою казалось, что я сплю. Я почти не смотрел на дорогу и чуть не упал, споткнувшись о камень. Как наивен человек, будучи уверен, что всё, о чём он мечтает, сбудется в точности так, как хотелось бы ему! Как легко судьба играет нами! Посмотрим, что будет дальше.
Меня заждались, и когда я вошёл в комнату, засыпали вопросами. Всем хотелось знать, не познакомился ли я с Ребеккой.
– Отстаньте от человека, – неожиданно сказал один из офицеров. – О каком знакомстве вы говорите? Вы только посмотрите, как она его оцарапала.
Все засмеялись его шутке, и о моём походе в гаштет больше никто не вспоминал. Лишь иногда, замечая на себе испытующий взгляд Пустовалова, я чувствовал, что он о чём-то догадывается.
Когда мы остались вдвоём, он стал сетовать, что уже стар, – ему шёл двадцать седьмой год, – и поэтому у него нет никаких шансов на знакомство. Я как мог его успокаивал и обещал, что за неделю обязательно познакомлюсь с Ребеккой, а потом познакомлю его с ней, если к этому времени он не передумает.
Если не передумает он! Я раздумал знакомить их, едва увидел её. Надо признаться, что все мы в душе ужасные эгоисты. Правильно сказал когда-то мудрец: никогда никому ничего не обещай. Но слово было дано…
Через неделю, призвав на помощь всю свою фантазию, я придумал правдоподобную историю своего знакомства с Ребеккой и рассказал её Пустовалову. Он очень обрадовался, но, подумав, сказал:
– Давай на пару недель отложим вопрос о моём знакомстве, а ты за это время сможешь ещё больше с ней подружиться, узнать, что она любит, какие книжки читает: если мы останемся вдвоём, я даже не знаю, о чём говорить с ней.
Святая простота! Он действительно верит, что ночью, в темноте, наедине с молодой красавицей, которая сама пригласила тебя на свидание, можно думать о книжках. Я не стал его разубеждать. Зачем?
Каждый вечер он ждал моего возвращения от Ребекки, и, едва я входил, прямо с порога начинались бесконечные расспросы: где мы были, что делали, что сказал я, что ответила она. В жизни я не врал столько. «Все мы вправе поступать так, как считаем необходимым, главное при этом не потерять уважения к самому себе», – вспомнил я слова Вершинина, и лицо моё начало гореть от стыда.
Любил ли я её? Без сомнения. Но эта любовь походила скорее на горячку: я был как в огне и чувствовал, что слабею с каждым днём. Мир словно перестал для меня существовать, и все мои мысли были только о ней. Она отвечала мне взаимностью, и от этого страсть моя разгоралась ещё сильнее.
Всякий раз, вернувшись от Ребекки и войдя в общежитие, я решал для себя, что сегодня же всё расскажу Пустовалову, но в последний момент откладывал этот рассказ на потом. Я видел: он влюблён в неё так же, как и я, и живёт лишь одной надеждой на будущее знакомство. Я не знал, как мне поступить. Посоветоваться, но с кем? Положение моё становилось невыносимым.
В один из вечеров, во время очередных расспросов, я всё же решился и сказал ему, что Ребекка не хочет ни с кем знакомиться и кроме меня не желает никого знать. Он сгорбился и опустил руки.
– Это судьба, – сказал он упавшим голосом. – В отпуске мне нагадала цыганка, что я влюблюсь в немку, но на взаимность у меня нет никаких шансов. Я ей не поверил, но она даже назвала её имя, которое в переводе означает: заманившая в ловушку. Ты можешь мне не отвечать, но я вижу: ты влюблён в неё так же, как и я, и хочу пожелать вам счастья…
Не знаю, как после всего случившегося мы бы смотрели в глаза друг другу, но на следующий день он уехал в дивизию на повышение.
В один из вечеров, когда мы с Ребеккой сидели на втором этаже, к нам наверх поднялась Петра и вызвала её в коридор. Она вышла из комнаты, даже не прикрыв за собою дверь. Они, как мне кажется, были абсолютно уверены, что я их не понимаю, и совершенно не беспокоились, что я их услышу.