Щепотку взгляда, ломоть руки —Тебе, стоящему у той реки.
Я убаюкаю, уберегуТвое стояние на берегу.
«Как такое с тобой могло случиться —…»
Как такое с тобой могло случиться —Слово недоброе, сердце, судьба, ключица?Слышишь мой тихий голос, молитвой полный?Ты теперь только то, о чем я помню,То, что трогала, грела, кутала в одеяло,Соединяла с собой, от себя отделяла,Прятала ото всех в стихотворной речи,Не отпускала, но отпустила в вечность.
«Был мне раньше пречистый пруд…»
Был мне раньше пречистый прудПо колено, теперь – по грудь,Там отныне другие пьют.
Не ходи туда, сил не тратьНа ночь глядя или с утра,Это я тебе – как сестра…
Эх, да что там с сестры-то брать! —Я тебе – настоящий брат.Вот уже столько лет подряд
Время с нами и так, и тик.Льется небо за воротник,Ты мне шлешь журавлиный клик,
Я в ответ кликну мышью, лишьЯ одна слышу эту тишь,Когда ты, не касаясь крыш…
«Взвали на плечи грузное вчера…»
Взвали на плечи грузное вчера,Пусть запирает первый гололедТвои следы, жужжит внутри пчелаИ производит стихотворный мед.
Ложись всей тяжкой грустью на кровать,Без снов и снега наступает год,А все и впрямь – трава, трава, трава,Так набивай кириллицею рот,
Спеши сказать «люблю» и «навсегда»,Назвать все вещи, полные красот.Пусть обитает водная средаВ стихах про слово, что уже вот-вот.
«Если ты спросишь о том, что я знаю о феврале —…»
Если ты спросишь о том, что я знаю о феврале —Комната, книжная полка, чай на столе.
Знаю, как студит, кружится, хрустит, рассыпается снег,Мысль переходит в явь, затеваясь во сне.
Пару слов подберешь и бросаешь на произволРусской речи, с деревом спорит ствол.
Только войдешь – привет и пора идти —Ночь проглотила ломоть циферблата от двух до пяти.
Дальше – лишь тишина, не сдвинуть с места.И хорошо, никому не друг, никому не-веста.
«Надвинь на брови северные сны…»
Надвинь на брови северные сны,Чтоб схорониться от других увечий,Так много раз дожил ты до весныПред тем, как навсегда в сугроб улечься.
Среди заполонивших сны картинЧто было, не было на самом деле?Слоняешься по комнате один,Никто тебе кровати не постелет,
Не улыбнется и лица овалНе повернет, не позовет обедать.Всех тех, кого когда-то целовал,Ты предал.
«Нет теперь никого вокруг…»
Нет теперь никого вокруг,Кто бы твой залечил недуг,
Тот, с кем в воду, огонь, по комСлезы льешь. За семь верст пешком
Не ходи за ним, эй, постой.Отведи себя в дом пустой,
Ты теперь всему голова,Вынимай из тела слова,
Строй их в долгий, короткий ряд,Пусть они с тобой говорят.
«Взаперти от болез-невзгод…»
Взаперти от болез-невзгодВ своей комнате тычет в «Ворд» —Каждый сам себе жив и мертв,Каждый сам себе – кот.
Скажет слово и вложит в уши,Жжет глаголом и сам же тушит,Сам себе наливает в кружки,Каждый сам себе – Пушкин.
«И вот на целом свете никому…»
И вот на целом свете никомуНи друг, ни брат, родной земле – не пахарь.Ты горько пьешь, поскольку жизнь – не сахар,И тратишь свои дни по одному —На месяцы, на зимы и на годы.В промозглой темноте кому угодноТы говоришь, и речь твоя не врет,Когда слова не попадают в рот.
Фарид Нагим родился в 1970 году в селе Буранном Оренбургской области. Работал грузчиком, слесарем механосборочных работ, журналистом. Служил в Советской армии, окончил Литературный институт. Печатался в журналах «Литературная учеба», «Дружба народов», «Октябрь». Автор романов «Танжер» и «Земные одежды». Лауреат премий «Москва – Пенне», «Русский Декамерон», журнала «Дружба народов» и премии Ивана Петровича Белкина. Пьесы шли в театрах Германии, Швейцарии и Польши. Живет в Москве.
Повесть
Вечер. Туман. Море еле освещено. Самый свет далеко-далеко. Изредка кричат чайки, словно бы хохочут, потерянно, с истеричной гомосексуальной интонацией.