И только вышел – отворилось чьё-то оконце, и кто-то крикнул:
– Куда ж ты, малец, сёдни б у меня ночевал, а завтра у неё! Нас вон скока!
Он остолбенел: из окошек соседских домов глядели жгучие, как крапива, старушечьи глаза!
«Ужас!» – холодком отдалось в груди.
И скорее к дороге, подальше от этих жутких старух, и едва ль не бегом – прочь!
Когда Вадим рассказал об этом казусе водителю подобравшей его «газели», мужик долго смеялся, аж залысины порозовели, а потом укорил:
– И чего побрезговал? Раньше у нас в/ч стояла, так все были довольны – и старухи, и солдатики!
И долго вспоминал, как было раньше, и как сам он, служа срочную на севере, ходил в увольнительную к одинокой старухе.
– К ней вся наша в/ч ходила, других свободных баб не было. Все семейные!
– И много тут таких деревень со старухами? – спросил Вадим с опаской.
– Здеся? – удивился мужик. – Да все! – он опять засмеялся и стал похож на сельского пацана. – Как есть – все!
Но, слава богу, Наумово оказалось обычной деревней – с ребятишками, замужанками, редкими мужиками и старичьём.
Сойдя с убегавшей вправо «газели» километров за семь отсюда и устав от пройденного пути, Вадим всё же устремился к Жижице, минуя короткие улки; спешил, спотыкаясь, – и вот оно, озеро!
Аж петь захотелось! Эх, жить бы у этой шири и дали, дышать этим воздухом!
И едва не задохнулся, когда осенило: «Вот откуда “Рассвет на Москве-реке”! Вот где звучал пастуший рожок и плыл колокольный звон!»
И сел у озера, и глядел зачарованно, пока не просвистела над ним крыльями утиная стайка.
Тогда очнулся, с трудом поднялся на усталых ногах, и двинул в деревню: искать ночлег.
– Тебе, малец, надо в гостиницу, – подсказал первый же встреченный мужик, – ключ вон в той избе, у Соловьихи.
Соловьиха, крохотная бабёночка с крашеной в черноту копёнкой редких волос, отобрала у Вадима паспорт и выдала взамен большой дверной ключ.
– А завтре в музей, к начальнице, скажите, что у меня паспорт! А сегодня музей закрыт! Она уехадши!
Гостиница оказалась опрятной небольшой комнатой с двумя свободными койками, оправленными в грубые «солдатские» одеяла. Он прилёг на правую.
Полежав с полчаса и поев хлеба с салом, пошёл было по деревне, но незаметно снова оказался у озера.
Тропка то взбегала на небольшой взгорок, то спускалась к самому краю берега, огибая топкие промоины или погружаясь в них, и приходилось искать обход, продираясь через жёсткий тростник, кудрявый ольховник, заросли малины с крапивою.
Устав, остановился, огляделся, понял, что тропка огибает неглубокую луку, вдающуюся в сушу, и что до ровного округлого берега уже недалече.
И, выйдя к такому берегу, сел там, и сидел у воды, пока не поплыло к закату ясно солнышко по близкому белому небу.
Тогда вздохнул, прощаясь с простором, и поплёлся в гостиницу.
Дно круто уходило вглубь, и Таня, сбросив платье, с маху кинулась в озеро, нырнула, а потом поплыла, млея от ласковости воды.
Метров через тридцать решила, что хватит, и только развернулась – увидела на берегу какого-то молодого, явно приезжего: у них в таких шикарных джинсах никто не ходит.
Стало досадно: теперь придётся напяливать платье на мокрое – не пойдёшь же при этом типе переодеваться в кусты! И встал рядом с платьем, нахратый!
На берегу сердито подхватила одежду, босоножки и, не взглянув на молодого, ходко зашагала прочь, решив, что всё же переоденется где-нибудь подале, кустов хватает.
А на работе сразу к столу: надо написать в Москву – добиться разрешения министерства на покупку новых экспонатов, об этом же в Псков, потом коллегам в Луки и Новгород – обмен опытом; потом маме в Опочку.
– Здравствуйте! – вдруг раздалось у порога.
Она испугалась от неожиданности и в тот же миг глянула: кто это?
Береговой мужчина глядел на неё весело, в глазах бегали озорные лучики.
«Ой, девка, с такими его глазами не заметишь, как пропадёшь!» – горячей волной окатило её и, улыбнувшись тому, что подумала о себе «девка» – после замужества-то, – легко ответила:
– Здравствуйте!
А он, глядя на неё всё так же зорко и весело:
– Вы здесь директором? Давно?
«Ой, девка, опасно!» – опять торкнулось в ней, и, ответив:
– Три года! – снова глянула в глаза его – умные, насмешливые, и поняла: пропала!
Он, посмотрев всё так же ласково и озорно, подошёл к столу и, увидев на нём отсечённую кисть руки в прозрачном футляре, вмиг стал серьёзным, спросил:
– Его?
– Его! – ответила она, подивившись тому, что он сразу всё понял.