А он и вправду понял: одержима своим кумиром, и трудится здесь, потому что Его жизнь стала её жизнью!
Улыбнулся, сказал:
– А ключ у меня!
Она подхватила шутливость:
– А паспорт у Соловьихи!
И засмеялись оба.
Больной одутловатый похмельный Мусоргский с портрета глядел мимо них.
Вечером Вадим пошёл её провожать: оказывается, она живёт за три километра отсюда, в небольшом посёлке, сплошь из двухэтажных кирпичных домов.
Дорога шла полем мимо недалёкого бора. За разговорами о Наумове, где была усадьба матери Модиньки, о соседнем Кареве, где в родовом гнезде Мусоргских и родился Модест, о Жижице и ближних озерах – «Их у нас, как бус на девке!» – о том, что после войны в Кареве ничего не осталось и поэтому открыли музей в Наумове, – незаметно подошли к посёлку.
В квартирке её было чистенько, открытые форточки в комнатке и на кухоньке аккуратно затянуты марлей.
Чай пили в напряжённом ожидании главного, что должно было произойти с ними. И произошло – жадно и пылко!
Он хотел остаться на ночь, но она его сразу наладила прочь:
– Ты с ума сошёл, тебе обязательно спать надо в гостинице, иначе меня завтра же так ославят, что груздко будет!
– Да откуда они узнают?
– Узнают! И в окно будут глядеть, и фонариком посветят!
И точно! В гостинице он и уснуть не успел, как в окно «заглянул» чей-то фонарик! И вправду: «груздко»!
Утром он сел на ступенях крыльца и долго зевал и потягивался, чтоб видели, где он ночевал, и так увлёкся этим, что и в самом деле всласть потянулся, зевнул и подумал: «А хорошая всё-таки штука жизнь!»
И поймал себя на том, что дома у него таких мыслей давно уже не было.
Долго сидел: всё думалось. Ведь сколько уж прожил, а вроде и не жил ещё, только собрался жить; ждал, что вот-вот, сегодня-завтра придёт желанное долгое счастье, и начнётся та жизнь, о которой мечтал.
Вздохнул и направился к озеру.
Утренний воздух, резкий и сладковатый, кружил голову, казалось, слышен шелест растущих трав, всё обещало тепло, тишину, однако утки, с лёту севшие в ближней отмочине, шумно обозначили: день начался!
Подошёл Прокопыч, тот самый мужик, который вчера поведал ему о гостинице.
С утра был хмельной и настроен поговорить:
– Ждёшь кого? – и засмеялся, обнажив частокол кривых зубов.
– Кого? – удивился Вадим и подумал, что им с Татьяной не миновать бдительного ока общественности.
– И то! – понимающе одобрил Прокопыч его конспирацию. – Жись у бабов лихая! Мужуков-то в деревне нехватка, попросить некого, да и глаза-то! А?
Вадим молча пожал плечами, и Прокопыч хитро улыбнулся:
– Челон мой давно без рыби, поди, исть хочет!
И, пошатываясь, двинулся к берегу: рядом с камышанником приткнулась тупорылая плоскодонка.
Там обернулся, махнул прощально и подмигнул.
Соловьиха развешивала на штакетнике мокрую мешковину, рядом стояло мятое пустое ведро.
Таня в комнатах стирала пыль с экспонатов.
Что бы ни изучал Вадим – ноты, фотографии, письма, – мысль возвращалась к отсечённой руке композитора.
Тонкие, чуть припухшие изящные пальцы, изящные ногти, – эта рука никогда не знала крестьянской работы, – какой же силы был удар по клавишам?
Многое здесь волновало Вадима, с детства сами слова: Чайковский, Римский, Калинников – отзывались в нём ощущением музыки, а уж когда слышал любимые творения, был счастлив – это были лучшие минуты жизни.
Как же богата жизнь Тани – здесь, в мире гения! Среди этой природы, где сами названия Жакто, Девято, Жижица удивляют и радуют; в этих озёрных именах что-то древнее, вещее, языческое!
А без озера здесь всё не то: и леса, и поля, и небо – всё не то!
И когда шёл прямой тропкой обочь ивняка, сплошь перевитого блестящей паутиной, опять думал об этом.
Тревожно торкнулось: уезжать скоро, а ничего даже не начато и неясно, что да как будет в очерке.
Жару он переносил легко, хотя все маялись, даже рыба стала, как тут говорили, млявая, еле двигала плавниками: вода паркая – не вода, а лень ленью.
Но Вадим легко шёл прямым стопником, и стопник вывел его к белопесочному берегу.
Яростно отцветали травы, их томный дух пьянил, кружил голову.
Вадим лёг на траву и поглядел на близкое небо, в который раз пытаясь представить, понять неохватную тишину бесконечности.
С воды потянул ветерок, в ближнем лесу заскрипели иссохшие ели; Вадим привстал и глянул: на озеро опускался туман.
И стали слышны и глухие выстрелы вдали: видно, кому-то не давали покоя утиные стайки; и бабья брань-бёседа, по-здешнему: ругали погоду – уж больно печёт, как бы огороды не погорели; гадали, как уродит картоха и почём она будет осенью; кляли начальство – запрещает косить траву, а чем корову кормить, а без коровы как жить – без молока, творога, сметаны?! И на рыбь нельзя мережи ставить – браконьерство! А с удой сидеть – где ж стоко времени взять? Как жить?