Татьяна шла медленно, наслаждаясь покоем и непонятной уверенностью, неожиданно появившейся в её жизни.
Иногда останавливалась: хорошо, если муравей ожжёт ниже колена, а если много повыше? Вот и стояла, задрав подол, выискивая маленькую кусачку.
И комар ест. Как вколет – так шишка вспухнет. Пусть уж ноги да руки, а как лицо в шишках?
Но вот, слава богу, открылось озеро, широкий берег у воды – и костёр! И человек рядом!
– Вадимушка!
Ох и крепкие руки у него, ох как сильно прижимает её к себе, как хорошо!
Ночь беззвёздная, тёмная, на перекате сонно бормочет ручей, вверху неслышными тенями скользят совки, шептун-ветерок отгоняет комаров, мягко толкается в береговые кусты, освежает горячие губы.
– Какой ты сильный, какая мощь, чудо моё!
Разве такое забудешь?
Погода с вечера поманила, а с утра обманула.
Идти куда-то, даже на озеро, не хотелось, но он всё же преодолел себя, и в этом преодолении было что-то радостное: ощущение бесцельности поступков, тяготившее в Москве, здесь ушло. И хорошо бы так жить и далее!
Походил по деревне, купил в магазине хлеба, вернулся, поел. И взялся за дело: Таня уехала во Псков, и самое время набросать статью – задание редакции.
Провозился сколько-то, подустал и вроде заснул; хотелось увидеть Её, а привиделась Москва – утомлённая, переполненная, тяжёлая, – и вроде что-то кричала жена, и вроде ехал куда-то, но, так и не доехав никуда и не увидев Её, проснулся, и оказалось – уж за полдень!
К окошку приклеилось чьё-то лицо, но, увидев, что на него смотрят, отлипло.
Вышел из дома – никого. Холодное серое небо, отражаясь в воде, сделало озеро таким же холодным и серым.
Вернулся в дом, прилёг, не ждучи, что снова уснёт, но уснул, и снилось близкое озеро, и слышался близкий плеск.
Решили: на попутке до Куньи, оттуда автобусом в Луки, а уж там поездом на Рижский вокзал столицы.
В кузов грузовика влазили под ехидными взглядами Соловьихи и соседок её: всё Наумово уже судачит о директорше и ейном хахале.
В Кунье простились – будто жизнь из неё вынули! Ни следа от уверенности!
И дома непонятно, незнакомо ощущала себя: словно нет в ней ничего, пусто!
Взялась поесть – стало горько: опять одна! И слёзы!
А ведь чтоб любила Вадима – так вроде и нет! И как это – любить? С мужем жила – не знала, любит ли? Сперва робела, неловко было, потом привыкла, а как ушёл к другой – в Торопец – сильно плакала. И стало важно: почему ушёл, что он думал о ней?
И с Вадимом вот: всё отодвинулось, что было между ними, всё полюбовное, а вот как ему о ней думается? И сейчас – думает ли? Ведь у него кольцо на руке!
А ведь как радостно жить для кого-то: слышать, что люба, шаги его слушать, убираться, стирать, стряпать – всё для него! И дети снятся – их дети!
Так и уснула.
Утром не то чтоб хотелось спать, но не хотелось просыпаться. И то: куда спешить в воскресенье?
И Вадим, не желая выплыть из дрёмы, услышал голос её, и походку вспомнил, и глаза карие, и как они встретились возле старого сосняка, и оказалось так памятно всё, что связано с нею и озером.
Позавчера ещё в сырости высоких кустов он ел липкие ягоды с прохладной сердцевиной, позавчера ещё бежал-спешил к озеру, чтоб кинуться в чистую тёплую воду над волнистым песком с веснушками ракушек, позавчера ещё обнимал-целовал Таню, жарко владел ею.
И слышался Танин голос, и губы её – сухие, горячие – целовали и целовали его!
Спустя три месяца после их разлуки Таня позвонила, сказала, что остановилась в старой гостинице на углу Столешникова, и он, сбежав из редакции, тут же кинулся к ней.
Густо шёл крупный снег, ранняя зима сделала город уютным и вроде бы даже тихим.
Он влетел к ней в комнату, заснеженный, как Дед Мороз, и она, отряхивая от снега его пальто и шапку, смеялась так счастливо, так искренне, так по-детски, что у него защемило сердце.
В шестиместном номере, кроме них, никого не было, и она, заперев дверь и погасив свет, позвала:
– Иди ко мне!
Назавтра она весь день провела в министерстве, и только на вокзале, у вагона, он смог повидать её.
Они целовались, как юные влюблённые, оба с ужасом сознавая, что, может быть, более никогда не увидятся, и он долго шёл вровень с набирающим ход поездом и всё махал ей. И когда истаяли в ночи красные огни последнего вагона, сердце стиснуло тоской, и в душе стало пусто.