– Завтра развод, – тихо произнесла Аня после неловкого молчания. – Ты уверен, что мы не совершаем ошибку?
– Насколько можно быть уверенным, – он пожал плечами. – Самое главное, в этом уверен Андрей, не так ли?
Никогда, Паша, я не мог понять этих девчонок, точнее, отчего они влюбляются в таких, как ты. Будь я на её месте, то и слезинки не проронил бы из-за тебя. Ты глуп и избалован вниманием, хоть и (что скрывать) симпатичен. Ты наверняка ещё и глух, иначе бы услышал, как трепещет Анино сердце. Бедняге Андрею этого, увы, тоже не услышать, ведь, при всём его желании что-либо расслышать, её сердце по отношению к нему будет биться ровно и точно, как у верного друга…
– Пожалуйста, не говори о нём так, – Аня теребила рукоятку зонта. – Он прекрасный человек, и интересен мне только как увлечённый своей мечтой человек.
– А тебе не кажется, что прекрасному другу ты уделяешь больше времени, чем своему мужу? – продолжал язвить Павел.
– Может, не будешь ревновать меня к каждому столбу? – оборонялась Аня.
Он посмотрел на хрупкую Анюту, походившую сейчас на намокшего котёнка, с высоты своего роста.
– Мне надо идти. До начала рабочего дня осталось пять минут, – сказал он и уверенно зашагал прочь.
Аня хотела крикнуть ему что-то вслед, но не смогла.
– Брось, Аня, брось! Он этого не поймёт! – стараюсь я докричаться до неё, но это невозможно. – Он не слышит тебя так же, как ты не слышала его, когда вы стали уходить из дома, не прощаясь. Теперь сложно что-либо изменить. Даже я теперь не могу помочь тебе, ведь дождь закончился, а я – всего лишь зонт…
Давно было. Многое с того времени быльём поросло, но та ночь до сих пор то и дело возникает в памяти. Я тогда молодой, зелёный совсем был. Последний курс физфака только начался, вся канитель с дипломом и экзаменами была ещё впереди, хотя сквознячок от предстоящих стрессов уже ощущался. Брат как раз только что вернулся из своей первой сибирской командировки. Они с отцом сразу на охоту собрались, а то до заморозков уже рукой подать, а поохотиться всё лето так и не довелось.
Я, конечно же, с ними напросился. Была у меня для этого своя причина. Больно уж хотелось перед одногруппницей каким-нибудь подстреленным зверьём похвастаться. Воспалённая фантазия рисовала меня в залихватском образе молодого победителя с ружьём наперевес и связкой уток или другой зверушкой побольше в горделиво выставленной руке.
Собрались, значит. Приехали на место, расположились, палатку поставили, костёр развели. Костёр – это первое дело в лесу, тем более в сумерках. Мало ли зверь какой выйдет. Охоту решили утром начать, когда глухари поближе подберутся.
Тем временем я пошёл прогуляться. Люблю осень. Со школы – со сладким чаем и вкуснейшей булочкой с изюмом – впитались в меня пушкинские строки: «Унылая пора! Очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса…» В тот день было именно такое состояние – так называемое бабье лето – природа предчувствует скорое угасание, по утрам в лужах-зеркалах тоненькая изморозь уже мешает в полной мере наслаждаться небесными красками, и потому яростнее накидывается осень на всё более яркие цвета. И в это время лес перестает быть монолитной зелёной стеной, а каждое дерево в нём старается непременно перещеголять соседа. Действительно, иногда становится уныло от такого массового стремления всех и вся казаться уникальными. Но обоняние и осязание обмануть труднее, чем глаза. А без них не почувствуешь истинного настроения осени. Можно долго смотреть на фотографии сентябрьского леса в альбоме, но очарованием его проникнешься только в тот момент, когда раздутыми от волнения ноздрями втянешь тёплый запах прелых листьев, когда сапоги с прилипшими к ним травинками погрузятся в перину из земли и листвы, и когда проснёшься от звенящей тишины в палатке, на которой скопились капельки конденсата. Умиротворённый тихими сумерками, я вернулся к палатке и заснул в ожидании многообещающего завтрашнего дня.
Казалось, я только сомкнул глаза, как вдруг лес буквально сотряс чей-то истошный вопль! Я моментально проснулся, выглянул из палатки. Вокруг была кромешная тьма. Костёр почти догорел. Вокруг никого не было. И снова повторился крик: «Леший! Леший!»