– Я приеду вечером, – сказал он громко и с трудом заставил себя – он всегда был деликатен с сестрой – положить кричащую трубку на рычаг.
Вечером было решено, что Вера поедет в отпуск, а Иван Павлович уладит всё сам. Если мать действительно больна, он силой привезёт её в город. С Нинкой разговор будет особый.
Садовый участок родители приобрели, когда отец вышел на пенсию. Ему очень хотелось посидеть на крыльце и посмотреть, как земля цветёт. Мечту свою он осуществил сполна. Все дни, кроме дождливых, он сидел на крыльце, но помочь земле цвести отнюдь не собирался, ссылаясь на диабет.
А мать… Иван Павлович помнил, как они приехали смотреть участок, и как он стеснялся, что не помог родителям подыскать что-то получше. Мать ходила по новым владениям счастливая, словно и не замечая всей этой убогости, и деловито разбирала ржавые грабли, лопаты, сортировала полусгнившие клубни цветов.
Что она сделала с участком, это её тайна, но он ожил. И как ожил! Помидоры соперничали с картинками в учебнике ботаники, могуче разрослась клубника, огурцы, как живые, выползли на тропинку.
Иван Павлович привёз матери сорок инкубаторских цыплят. Кто мог предположить, что они все выживут и превратятся в ораву нахальных горластых петухов и кур – прожорливых тиранов. Случайно забытая на участке полиэтиленовая плёнка распласталась по земле и прикрыла от ночного холода бахчевые культуры. И вопреки здравому смыслу арбузы вызрели.
Но к кроликам Иван Петрович не имел отношения. Кроликов купила мать, сыскала плотников, и на задней стенке сарая в одну ночь выросли двухъярусные клетки.
И с утра до вечера с неутомимостью челнока она сновала по саду – поливала, окучивала, удобряла, кормила.
Она родилась и выросла на улице Кирова и тридцать лет проработала поваром в кафе на этой же улице. Но тридцать лет в крови её бродили крестьянские инстинкты, и, повинуясь им, она вернулась к земле для того, чтобы по-новому осмыслить всю свою жизнь.
Но сил было мало, шестьдесят пять лет. Нужны были помощники, и она пыталась привлечь к сельхозработам детей, но скоро обнаружила, что и сын, и дочери, и их семьи относятся к саду с явной неприязнью.
Вначале они приезжали и суетились под яблонями, но, поняв, что работа в саду нескончаемая и требует полной физической отдачи, перестали появляться вовсе, ссылаясь на длинную дорогу и крайнюю занятость. Она звала на клубнику внучек, но их забирали детские сады и лагеря. Великовозрастные внуки при упоминании о бабушке угрожающе размахивали учебниками, потрясали зачётными книжками, а потом уезжали в туристические походы и стройотряды. Не только работать, но даже собирать себе ягод на варенье не успевали городские родственники. И мать пошла на рынок – не пропадать же добру!
И началось…
Дети говорили: «Ну что же это такое? Мать губит себя. Всю жизнь она была добрым и умным человеком, а на старости лет забыла, что на свете есть телевизор, книги, горячий душ, в конце концов. Теперь она копит деньги. И ещё обижается, что мы не помогаем ей в этом».
А мать говорила: «Разве можно попрекать человека работой? Они избалованы, любят только себя. Что сделали с их мозгами? За что они презирают меня и моих кур?»
Непутёвая Нинка ничего не говорила. Каждую субботу она являлась к матери с рюкзаком и двумя сумками, набивала их до отказа и уезжала в город.
Иван Павлович месяц не видел родителей. Жена с детьми уехала на море, и весь мир для него уместился в цеху. Дел было невпроворот. По дороге на садовый участок он машинально повторял дурашливую фразу Вальки: «Проблема “Бабушка” поставлена необычайно высоко». Если бы можно было уговорить её продать сад!
– Со свиданьицем! – говорит отец и вкусно крякает. – Возьми, Ванёк, репу. Хороша у матери молодая репа.
– Кто ж водку репой закусывает? – улыбается Иван Павлович.
– Это не водка, это лопух. Самое милое дело от диабета. В мясорубке всё перемолотишь, сок выжми и пей. От всего помогает.
На лопухе отец делал спиртовую настойку. Пропорция рекомендовалась один к трём. Какой именно из компонентов суть один, а какой три, сослуживец, давший рецепт, не уточнил, но, судя по тому, как смачно отец принимал это лекарство, как начинали блестеть его глаза, можно было с уверенность сказать, что пропорции соблюдались не в пользу диабета.
Отец был вредный старик. Если неистовая страсть матери к земле вызывала у Ивана Павловича сложные чувства: жалости, раздражения, а иногда даже зависти, то безделье отца – только злость, и временами такую яростную, что он боялся сорваться и наговорить чёрт знает чего.