Поведение его было непредсказуемым. Ну, например… Однажды на свалке он нашёл музыкальный инструмент, по его утверждению – гусли. Он всегда тащил в дом старую рухлядь. Половины струн не хватало, дерево было в жирных пятнах и плохо пахло. Вера посоветовала немедленно сжечь находку во избежание желудочных заболеваний. Отец дизентерией не заболел, а привёл гусли в порядок и даже научился играть. Примет натощак лопуха, сядет на крыльцо и выводит: «Лишь только подснежник распустится в срок…»
– Бледный-то какой, – причитала мать, неотрывно ласково глядя на сына. – Ты кушай, кушай…
– Мама, я за тобой приехал. Поедем в город. Покажу тебя хорошему врачу.
– Зачем врачу?
– Ты же писала Вере, что у тебя высокое давление…
– Да ну, Вань. Я его и не мерила, давление-то. Голова болела, и ноги не шли. Утром совсем плохо было, потом встала кур кормить, и ничего, размялась.
– Я ей предлагал лопух…
– Подожди, отец. А если завтра опять плохо станет?
– Устаю я, милый. Это моя болезнь. Рук не хватает. Вчера на старика дом оставила, так он цыплят воблой накормил. Двое подохли. И он знай на гуслях играет.
– Мама, пойми, мы не можем помогать тебе. Для этого нам надо бросить работу. Тебе надо переехать в город и жить по-человечески.
– Я и здесь живу по-человечески.
– Ты только не обижайся. Зачем ты дала Нинке кроликов. Прошу тебя, не делай этого больше. Ведь она этих кроликов Вериным сотрудникам продаёт!
– Путь едят на здоровье!
«Святая или сумасшедшая? Раньше она понимала такие вещи без объяснений».
– Ниночке надо мебель купить и за квартиру выплачивать, – добавила мать. – Хоть чем-то ей помогу.
– Помогай. Мы все Нинке помогаем. Ты знаешь, какой дефицит в кооперативе однокомнатная квартира, а Вера достала. Чтобы она с пьяницей своим разошлась. Я Леночку на пятидневку устроил. Ты не можешь нас упрекнуть.
– Ни в чём я вас не упрекаю, – мать нахмурилась, и подбородок её задрожал. – Это вы меня упрекаете. Кролики мои, не ворованные.
– Ма-а-ма, пойми, государство дало садовые участки не для того, чтобы разводить новых кулаков. А ты то яблоками торгуешь, то цветами, теперь вот кролики. Последнее это дело.
– Яблоками торговать последнее дело? Будто ты, Ванюш, на рынок не ходишь.
– Хожу. Покупать.
– Покупать, значит, прилично, а продавать – нет. Ты-то не задаром работаешь.
– Я сталь варю.
– Государству яблоки не меньше твоей стали нужны.
Мать перестала хмуриться и говорила спокойно, даже снисходительно, как с ребёнком, и от этой снисходительности Иван Павлович ещё больше горячился. Он чувствовал, что говорит что-то не то, но уже не мог остановиться.
– Государству нужны яблоки, выращенные не твоим способом.
– А на яблоках способ не написан, Ванечка. Главное, чтоб хорошие были и недорого. А я дёшево продаю.
– Тебе пенсии мало? Давай мы тебе будем помогать.
– Да я бы не пошла, сынок, на рынок, но вы ничего не едите, а всего так много Здесь всё живое и всё меня слушается. Посмотрю на пустую землю, дай, думаю, засею чем-нибудь. И растёт! Если руки приложить, всё будет. И такое полноценное, красивое.
– А какой ценой! – уже кричал Иван Павлович. – Кому всё это надо? Нельзя разменивать свою жизнь на кур!
– Лопухом всё засеять, и баста… – сказал вдруг отец и брякнул в гусли.
Иван Павлович сразу остыл, закурил и вышел из комнаты. Свет из окна освещал маленький, засеянный маками, газон. Отец вышел на крыльцо, сел рядом.
– Я, Вань, всегда с тобой во всём согласный. Но ты мне вот что освети. Сосед, Петька-шофер, рассказывал, что урожай в прошлом году был хороший, но не успели убрать. Он, может, и приврал, Петька-то, но говорит, что они до декабря свёклу в Воронежской области возили, пока план не выполнили. Много машин побили по бездорожью в пургу, а свёклы на полях осталось видимо-невидимо. Говорят, скоту. А как её из мёрзлой земли-то…
– Люди работают самоотверженно, – машинально ответил Иван Павлович, он плохо слушал отца.
– Это, конечно, – сразу согласился тот, – самоотверженно. Всю жизнь. Самих себя, стало быть, отвергают.
Иван Павлович, как всегда, не понял, всерьёз отец или ёрничает. К крыльцу подошёл пёс Дарьял и лёг у ног. Дарьяла купила Вера, она давно хотела эрделя, но довела его только до девяти месяцев, потом, капризного, вздорного и ласкового, отвезла матери и забыла о нём. Пользы от Дарьяла не было никакой, ему и в голову не приходило, что он должен сторожить участок. Ночью он бестолково лаял на луну, днём вдруг начинал гонять кур, и мать сажала его на цепь, безумно боясь, что об этом узнает Вера и будет ругать её за бессердечное отношение к животным.