Бабушка была заядлой огородницей и исподволь приладила и меня полоть грядки. Выпалывая, на пару с ней, сорную траву, я слушала её рассказы о старине, о гаданиях, о свадьбах. Оказалось, что бабушка до свадьбы дедушку даже не знала, её просватали родители, такой был обычай. Но жених ей понравился, и всю жизнь они прожили «ладно», по-хорошему.
Узнав от бабушки, что раньше в деревне все ходили в лаптях, я попросила деда сплести мне лапоточки, но он только отмахивался, говоря: «Ни к чему это баловство, лапти ведь носят с онучами, засмеют, поди, подружки-то. Вот, ужотко, куплю тебе новые башмаки». И покупал… башмаки, платьица, велосипед… Первые мои настоящие часики тоже были от бабушки с дедушкой.
Дед был заядлый курильщик, курил папиросы с мундштуком. Этот мундштук и ещё портсигар притягивали меня, как магнит. Я любила смотреть, как дед, читая книгу, а он был грамотный, посасывает свой костяной, чуть пожелтевший от табака мундштук. Иногда, слегка подвыпивши, разомлевший после парной, – а у нас в семье была притча: «После бани, хоть продай последние портки, но выпей», – дед, вытряхнув табачные крошки, давал мне вожделенный мундштук. И я «курила», наслаждаясь горьковатым вкусом и запахом застоявшегося табака. На деда при этом все домашние ругались, но мы с ним весело переглядывались, без слов понимая друг друга.
Так и жила я, как губка, впитывая атмосферу семейного устоя, и хоть моим воспитанием специально никто не занимался, оно шло исподволь, без назиданий и лишних слов.
Счастливое это было время! От утраты бабушки и дедушки у меня и сейчас, спустя долгие годы, горечь, как от того мундштука – только в сердце. Они ушли, но смогли передать мне по наследству своё доброе отношение к жизни. Низкий им за это поклон!
В то самое замечательное лето со мной произошёл, прямо скажем, неординарный случай: у меня завязалась дружба с… лягушкой! Просто удивительно, ведь, как большинство девчонок, лягушек я боялась с детства. Помню, как мальчишки гонялись за нами с лягушками в руках, норовя запихнуть их нам за шиворот. Сердце уходило в пятки, и я мчалась от мальчишек со спринтерской скоростью. Никогда в жизни я даже пальцем не дотронулась ни до одной лягушки, но почему-то знала, что все они холодные и скользкие, а уж страшнее «зверя» для меня не было. В огороде я старалась ходить только по дорожкам, не любила собирать огурцы, боясь в ботве наткнуться на лягушку. В огуречной колючей траве, да ещё в клубнике, встречи с этими пучеглазыми были неминуемы. Натолкнувшись невзначай на лягушку, я поднимала ужасный визг и неслась прочь, едва касаясь земли, в своём воображении представляя почему-то, что бегу по дорожке, сплошь усыпанной этими «жуткими» созданиями. Трудно объяснить причину моего панического страха, наверное, это подарочек из тайников генетической памяти. Став взрослой, я научилась подавлять наивные страхи, но всё равно сердце замирало, а ноги обходили эти невинные создания с большой осторожностью: а вдруг как… прыгнет!..
Тем летом благодатно было не только растительному царству, но и всей живности, в том числе и лягушкам. Ведь что им нужно? Тепло и сырость. Расплодилось их тогда видимо-невидимо. Именно в этот пик «лягушинства» я и перестала их бояться. Вот как это произошло. Я встретила очень красивую лягушку. Лягушечку! Да, да, да! Красивую! Она сидела прямо на дорожке, ведущей к дому, неподалёку от кадушки с водой. Старая деревянная кадушка, крутые бока которой были скреплены проржавевшими обручами, стояла у дома, под стоком жёлоба, так давно, сколько я себя помню. Кадушка была как бы реликвией нашего дома, потому что её сделал мой дед. Её берегли, не давая рассыхаться. Сейчас она была переполнена мягкой дождевой водой, избыток которой выплеснулся во впадинку рядом с бочкой. Стояла эта дубовая древность на трёх гладких камнях-валунах, и вот там-то, под кадушкой, и обустроила себе нехитрое жильё лягушка.
В тот день она села у меня на пути и отважно не давала мне пройти. Перешагнуть через неё было выше моих сил. От нечего делать я стала разглядывать её и вдруг поняла, что она очень красивая и трогательная, молодая, стройная, не расползлась, как многие её сородичи. Кожа лягушки, светло-коричневого оттенка, отливала атласом и блестела, как будто её выкупали в глицерине. Головка узенькая, с большими миндалевидными глазами. Словом – очаровашечка! Лягушка демонстрировала свою красоту смело и уверенно. Не удержавшись, я заговорила с ней.
– Какая же ты красавица! Ты случайно не царевна-лягушка, которая по будням не надевает корону? Хоть ты и красива, я тебя всё равно немножечко боюсь. Может, разрешишь мне пройти домой?