Старая-престарая история: был гениальный человек. Его мытарили, прессинговали, давили, морально истязали и, в конце концов, уничтожили (его сгубил постоянный стресс). Не он первый, не он последний. Обычная русская забава властей и коллег-завистников. Приведу начало стихотворения Михаила Зенкевича «Пушкин»:
Так было с Пушкиным, такую же «штуку» проделали с Андреем Тарковским. Если по Зенкевичу Пушкин – «полубог и повеса», то Андрей Тарковский по юности – полубог, стиляга и пижон (было такое модное словечко, обозначающее яркость и неординарность).
Протоиерей Александр Мень вспоминал: «Мне не забыть, как завораживал меня и потрясал буквально каждый кадр в “Солярисе”, “Зеркале”, “Сталкере”, и я думал о том, какой огромный путь должен был пройти творец этих глубоко философских вещей. Думал о нашем неуютном военном и послевоенном детстве, вспоминал низкие обшарпанные домики Замоскворечья, унылую мужскую школу № 554, даже внешне походившую на казарму. Тарковский был у нас председателем драмкружка и выделялся как фигура яркая и нестандартная. Учителя пеняли ему, что он, школьник, ходит в шляпе: тогда это называлось быть “стилягой”. И мало кто в те годы догадывался, что скрыто за этим наносным эпатажем…»
В той 554-й школе в Стремянном переулке учился и я. И какая удача судьбы: полгода сидел за одной партой с Андреем Тарковским. Два ровесника: я родился 2 марта 1932 года, а Андрей – 4 апреля того же года (в один день с американским актёром Энтони Паркинсом из знаменитого фильма Хичкока «Психо»). Два шалопая. Два прикольщика. Яркие одежды. Кок на голове. Танцы-шманцы. Ветер в голове – так казалось учителям, а на самом деле – не ветер, а медленное постижение и осознание жизни, в которую нас кинули. Оба интересовались книгами, кино, живописью… К себе Андрей не приглашал: стеснялся полуподвальной комнатой-коммуналкой на Щипке, а я жил в отдельной комнате аж на 5 этаже, и Андрей часто приходил ко мне в гости. Ещё мы любили «прошвырнуться» по Бродвею, так называли мы тогда улицу Горького, ныне Тверскую. Беззаботно прогуливались и не предполагали, какая судьба нас ждёт: Андрей со временем вознесётся в космические кинодали, ну, а мне было суждено заняться журналистикой и литературой, и одну из книг – «Клуб 1932» – написать о своих ровесниках, в том числе и об Андрее Тарковском.
В те юные годы я вёл дневник. Перечитывая его сегодня, удивляюсь лаконичным записям: «Был у меня Андрюха», «Гуляли с Андрюхой по центру», – и всё. А о чём говорили, спорили, мечтали? Ни словечка, и это жалко и печально. В архиве осталось только одно стихотворение, написанное вместе с Андреем через строчку: строчку он, строчку я. Вот только начало этого стихотворения, написанного 30 ноября 1949 года (авторам по 17 лет):
И концовка: «В печальном шёпоте страданий, / Окутанная синей пеленой, / Судьба мне подарила на прощанье / Эдельвейс, оплаканный тобой».
Удивительно: ровесники бредили Котовским и Чапаевым, считали, что «броня крепка, и танки наши быстры», а тут – тишина, гроб, эдельвейс и жизнь, проходящая «лиловой тенью». Да, мы тогда были настроены так: романтизм сочетался с декадансом, нам с Андреем как бы передали маленькую эстафетную палочку из Серебренного века.
После школы наши пути с Тарковским разошлись, но иногда мы встречались, и он даже безуспешно пытался пристроить меня редактором на «Мосфильм». А перед отъездом в Италию пришёл к нам в дом – это была суббота 28 марта 1981 года, – и мы проговорили безостановочно около 5 часов…
В моей памяти он остался щуплым, миниатюрным человеком, элегантным и подтянутым, слегка холодноватым, нервно-взрывным и, конечно, ранимым. Пульсирующий сгусток энергии и идей.
Если вспоминать его путь, то это поиски себя: институт востоковедения, попытка стать геологом и, наконец, кино, мастерская Михаила Ромма. Но и кино поначалу не получалось, и сам Андрей признавался: «Я никогда не понимал, что такое кино… Не видел в этом своего призвания… Я начал снимать картину “Иваново детство” и, по существу, не знал, что такое режиссура. Это был поиск соприкосновения с поэзией. После этой картины я почувствовал, что при помощи кино можно прикоснуться к духовной какой-то субстанции…»