Посвящается великому переводчику произведений Марселя Пруста Адриану Антоновичу Франковскому
Он шёл по ледяному скользкому тротуару – не смотрел по сторонам, а только себе под ноги, – он сначала думал о тепле, оно казалось важнее еды, но война разозлила климат, город замерзал, пространство изменилось – вокруг была безрадостная каменная архитектура. Он шёл и бормотал то, что придумал вместе с давно умершим писателем. Вернее, писатель придумал, а он озвучил на другом языке его божественные длинноты: «Доставьте мне возможность вдохнуть из далёкой страны вашей юности благоухание тех весенних цветов, среди которых я когда-то ходил… Приходите с примулой, кашкой, лютиками, приходите с цветами пасхального дня, маргаритками и с нежными шапками калины, начинающей благоухать на аллеях сада, когда ещё не растаял последний пасхальный снег. Приходите в роскошной шёлковой одежде из лилий, с многокрасочной эмалью анютиных глазок, но особенно – с весенним ветерком, ещё прохладным от последних заморозков, но приоткроющим для двух мотыльков, которые сегодня с утра ожидают на дворе, лепестки первой розы…»
Он оступался на грязном снегу, уже твёрдом, слежавшемся, и скользил по свежему, тихо и бесконечно летевшему с неба. У огромного серого дома он одолел ступеньку из толстого грязного льда – ступенька оттаивала, когда теплело, и превращалась от холода в бутылочное стекло. В подъезде было пусто, холодно и тихо. Он вдруг остановился, похлопал себя по карману, улыбнулся, и сначала торопливо, потом всё медленнее стал подниматься на третий этаж. Остановился он перед дверью, сохранившей приличную обивку довоенных счастливых времён. Хотел позвонить, потом постучал, потом толкнул, как оказалось, незапертую дверь. В комнате в зимнем полумраке блеснул в буржуйке небольшой огонь. Медленно от него оторвала взгляд сидевшая рядом женщина. Она встала, сбросив с себя разных цветов, фасонов, длины и ширины кучу одежды, и улыбнулась. Но шага навстречу не сделала, а снова села на табуретку у огня, тяжело дыша. Но улыбаться продолжала.
Он обнял её, заглянул в глаза и поцеловал. Потом тем же манером, как на улице, похлопал себя по карману.
– Ты опять украл свой обед и принёс мне?
– Не выдумывай! Я хотел принести тебе целый букет весенних цветов.
– Небось, от Свана или Леграндена? Опять твой Пруст…
Он положил на стол карманный свёрток.
– Здесь хлеб и морковка, представь себе, целая! – сказал он торжественно. Взял чайник, оторвал примёрзшую балконную дверь, набрал лёд.
– Как ты добрался? Что там на улице? Я не умею, как твои герои, угадывать погоду по шумам улицы, по бегу трамвая, который или простужен дождём, или мчится весело в голубую лазурь. Господи, как хорошо ты это перевёл: «Трамвай простужен дождём». А ещё: «Печаль – предвестница снега». «Таинственное созданьице внутри нас, заставляющее нас улыбаться ещё во сне с закрытыми глазами». Дай я тебя поцелую…
– Это не я. Это всё тот же Марсель Пруст, к которому ты ревнуешь.
– Ревную. Ты не стараешься, чтобы кто-то знал обо мне. А для Пруста стараешься.
– Нет, я стараюсь и для тебя, чтобы тебе нравиться. И чтобы ты могла сказать всем, что я замечательный…
Они сидели у гаснущей печки. Он принёс из кухни две доски, на которых когда-то резали к столу колбасу, сыр, белую булку хлеба, а сейчас он их затолкал в печку.
Она знала, что он пришёл лишь на час и, как всегда, почему-то таясь от всех. Так продолжалось давно, и только после смерти её отца и матери в ледяном и голодном городе он стал бывать чаще. Она не знала, было ли причиной тому её одиночество или его собственное.
Познакомились они в Летнем саду. Всё было очень банально. Она сидела на скамье, рядом стоял, открыв дряблый рот сразу во все отделения, портфель, набитый её бумагами. Закончив проглядывать книжку, она щёлкнула замком и взялась за ручку портфеля. Но поскользнулась на мягкой шелковистой грязи, образовавшейся в луже рядом. Замок открылся, ручка оторвалась, бумаги вывалились на землю. Он шёл мимо и всё видел. Но подойти не поспешил. И только когда она прижала растрёпанный портфель к груди, он сказал, не приближаясь: