О. Р. Вы, говоря о Станиславском, вскользь упомянули Мейерхольда. Ваше отношение к нему?
М. Р. Станиславский – мой Учитель, а Мейерхольд – мой Бог. О Боге нельзя вскользь.
Сын Серебряного века, Мейерхольд уловил новое видение реальности как ирреальности и перенёс её в театр, вся его практическая деятельность до революции базировалась на поисках так называемого сновидческого театра. Хотя, может быть, он сам так не формулировал. Увлечение масками комедии дель арте только поддерживало, если не сказать ОБСЛУЖИВАЛО веру во внебытийное происхождение игры. Сама ставка на игру, а не на буквальное изображение (повторение на сцене) жизни, была абсолютно революционной по отношению к этой самой жизни, сутево отрицала и отменяла допотопный «реализм на подножном корму».
Пространство театра делалось Мейерхольдом этаким местом фантасмагорий и визуальных эффектов.
Сновидческий характер нового сценического искусства требовал от художника предложений, уводящих зрителя от достоверного, в зубах навязшего, глазам надоевшего низкого быта, – на сцену пошли настроения с их переменами и переливами, а также фантазмы с их удивлениями и бесконтрольностью.
«Что есть поэт? Искусный лжец…»
Эта строка Карамзина из шутливой сентенции превратилась в программную крайность, – теперь, после XVIII и XIX веков, Мейерхольд и мы с ним ударились в поэтику тайн и запредельных мечтаний.
«Кружу в химерах мысль мою…»
А это уже державинская строка, сигналящая Серебряному веку из своего времени концепт наслаждения жизнью воображения, отринутого от земных признаков. Это тоже «жизнь человеческого духа», но не в пространствах натуры, а в сферах запредельного. Мейерхольд вывел нас в космос. В космос театра!
Заурядность делается врагом искусства, на первое место ставится оригинальность. Вне оригинального, вне вызова привычному теперь искусства нет и быть не может. Новое мышление, как сказал бы Горбачёв.
Только что царившие на троне Толстой и Чехов пока не свалены (всё-таки трудно свалить неподъёмное), но уже чуток отодвинуты. Во всяком случае, наше сознание отклоняется от правды и человечности как семиотики русской культуры XIX века и приходит к другим нормам и формам, по которым изнывал Треплев (кстати, недаром Всеволод был первым исполнителем роли Кости).
Более того, высмеивавший Шекспира за далёкость от реальной жизни Толстой сам становится смешон – из великана и титана превращается в этакого монстра с бородой. Серебряный век выдвигает вперёд совсем другие фигуры, каждая из которых искрит безумными талантами фигляров и игрунов. Андрей Белый и Валерий Брюсов соревнуются каждый в своём образе за право быть первее первого.
То же и в театре. Мейерхольду надо быть лидером, и он заслуженно становится им, его индивидуальность настолько ярка, что никакая гипертрофированность образа ему не грозит, а, наоборот, помогает. Он выглядит титаном, у его ног камешки!
Уйдя из общедоступного МХТ Станиславского и Немировича-Данченко, благодарно приникнув к Чехову, уехав на время в Херсон, чтобы нарастить «режиссёрскую мышцу», Мейерхольд делает абсолютно правильные шаги в своей вступительной фазе, а затем приступает всерьёз к выполнению своей главной жизненной миссии – реформированию театра.
Ставка на условность с опорой на историческую мистериальность, маскарадность и античную мифологизацию, где реальность и фантазия слиты воедино, – это было ново, и это обновление ошарашило театральный мир. Отныне в театре торжествует режиссёрское решение и главным действующим лицом оказывается его Величество Режиссёр – впервые в истории! И не просто режиссёр как должность, а как главный творец – автор спектакля. Так он подписал афишу «Ревизора», так оно было на самом деле. Так оно должно у каждого из нас быть и сейчас, и вовеки веков!
О. Р. После Ваших рассуждений о Станиславском и Мейерхольде становится ясно, откуда, как говорится, Ваши ноги растут. Я имею в виду те первоосновы, которые движут Ваше творчество и, собственно, само дело театра «У Никитских ворот». Теперь мне хотелось бы перейти к теме русской классики на сцене Вашего театра и не только Вашего… Что скажете по этому поводу, Марк Григорьевич? Есть ли сейчас спрос на русскую классику? Способен ли сегодняшний театр держать планку культуры на высоте?