Мейерхольд подошёл близко, можно сказать, вплотную к такому решению, но не воплотил его, только дал намёк мне или кому-то ещё из потомков, чтобы мы могли в этом направлении разрабатывать образ главного героя великой комедии.
Хлестаков – чёрт. А чёрт постоянно перевоплощается, множится, рассыпается и собирается на наших глазах.
Поэтому у меня в спектакле будет семь Хлестаковых.
Вернее, семь актёров в образе Хлестакова.
Почему семь?
А вот пока не знаю, почему.
Хотите 12 – сделаю двенадцать.
Но двенадцать – много, а пять мало.
Пока я вижу именно семь: «P», «Е», «В», «И», «3», «О», «Р» – семь букв. Вот почему!.. Еще соображение: Хлестаков – «фитюлька».
Но семь «фитюлек» – это толпа, это нечто многотипное, многоскульптурное. Массовое. Хлестаков – это куклы Хлестакова, знаки Хлестакова. Городничему снятся крысы. Огромные!
Эти крысы и есть хлестаковщина.
Сам Гоголь говорил, твердил, настаивал: Хлестаков есть «лицо фантасмагорическое». Отсюда будем исходить… «Я – везде-везде».
Значит, множественность Хлестакова – верный театральный ход. И – такого ещё не было. Или – было? Важно другое: Хлестаков – это коллективный призрак. Дьявол во плоти семерых существ. Это семь голов, четырнадцать рук и четырнадцать ног. Его пластическое гротескное поведение – настоящая дьяволиада.
Бог и дьявол… Антитеза или синтез?
Жизнь, переполненная в каждом своём изъявлении борениями этих двух начал, только потому и зовётся жизнью. В мертвечине нет ни Бога, ни дьявола.
Когда мы «везде-везде» упоминаем Бога, нами руководит дьявол. Ибо именно дьявол – везде-везде!
Когда в нас сидит (прячется) дьявол, мы становимся преступниками, для которых Бога нет.
Действия дьявола направлены на подчинение человека себе. Отказ от Бога есть приглашение принять в свою пустую душу дьявола.
В этом смысле появление Хлестакова – человека с пустой душой – в губернском городе означает чисто дьявольскую атаку на заскорузлую замшелую реальность, на тихий болотный быт провинциального российского общества.
Потерявшие Бога людишки подвергаются нападению со стороны нечистой силы и, спасаясь от гибели, срастаются с ней, делают всё, чтобы породниться (в буквальном смысле у Гоголя) с Хлестаковым.
Для того, чтобы это СОЕДИНЕНИЕ пустоты с пустотой (главная пружина действия комедии) состоялось, необходима всеобщая театральная вера в сверхъестественное как в панацею от всех бед.
Хлестаков фокусничает, колдует, фантазёрствует в перекошенном пространстве, постоянно пользуясь ГИПНОЗОМ, ибо гипноз – самое проверенное дьявольское средство воздействия. Он ИГРАЕТ С МИРОМ, превращая его во что хочет. Все чиновники, Анна Андреевна с Марьей Антоновной, все эти Держиморды и унтер-офицерские вдовы – марионетки, игрушки в его руках… Технология дьявола – в управлении ими, как винтиками системы, частичками структуры.
Отсюда – театральность «Нового Ревизора».
Множественность Хлестакова – не просто приём, а колдовское самораскрытие дьявола в сценическом пространстве.
Изо рта Хлестакова вырывается огонь, из его груди вылетает вороньё, рука может вдруг выдвинуться на пять метров, Хлестаков гнёт ложки и вилки, превращается в крысу, обвивает змеями Марью Антоновну, возникает и исчезает в плаще, словно человек-невидимка, осыпает Городничего снегом, летает в пространстве сцены… На метле, на палке.
Хлестаков – демон-осьминог, он маг и волшебник, он – человек-машина, дитя и ангел, король-ужастик…
Он смешон, нелеп и ловок одновременно.
Всё его поведение – розыгрыш. Глобальный розыгрыш. Дьявол разыгрывает отдельного человека и всё человечество.
Хлестаков-Дьявол – этакая поп-звезда. Вдруг в золотом пиджаке. Хлестаков – кумир миллионов. Он вождь всех вождей, всех городничих. Сцена вранья – кульминативное изъявление нечистой силы. Сцена взяток – реальная фантасмагория.
Хлестаков – говоря по-русски – КУРОЛЕСИТ. Вот самое точное слово. Его куролес – забавен и страшен. Дьявол именно страшен и забавен.
Он бывает невероятно привлекателен, зовущ, всесилен и… одинок.
Надо дать обязательно его демоническое одиночество. В отсутствие Бога к нему приходит вдохновение. Он творит горячо и яростно. Но в какой-то момент ему становится всё скучно, он грустен, печален, но вот хандра прошла, и – снова за работу. Хлестаков снова творит своё шутовство, и вздыбленный его приходом грешный мир содрогается. Таков мой замысел.
Наш автор – Н. В. Гоголь – я думаю, согласился бы с такой трактовкой, ибо, сказав, что «Хлестаков – лицо фантасмагорическое», дал тем самым прямой подсказ нашему решению.