Ну, и что? Подумаешь, оплатилитруд критика! Он (она) честно выступил (а), ему(ей) честно заплатили. Так принято. Везде и всюду. И – давно. Со времён ВТО такая практика! А СТД – преемник ВТО. Всё, закрыли тему.
Вернёмся к «эскизам». Их описание даёт представление о новом языке театра, по крайней мере Александрийского. Первый эскиз создан на пару режиссёром и автором пьесы по повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича» – кричу «Браво!», но назван «Гроб на колёсиках» – кричу «Ужас!».
Играют в фойе – старо, как мир, «перенеся время действия в сегодняшний день», – приём оглушительно новый, мир ничего подобного никогда не видел. Вероятно потому, что не туда смотрел. «Повесть Толстого, и без того беспощадная, приобретала ещё более мрачный взгляд на день сегодняшний, в котором нет осознания смерти». Ах, вот как!.. У Толстого, значит, есть, а у нас, видите ли, нет. Однако у Толстого Иван Ильич есть ещё осознание пустопорожней жизни – и это главное. У Толстого. У нас же всё ново, и потому можно этим главным пренебречь.
Второй эскиз претенциозно назван «Антигона: Редукция» и повторяет, подчёркиваю, ПОВТОРЯЕТ замысловатый до затёртости ход режиссёрского мышления в первом эскизе, «срифмовав» век нынешний и век минувший. Оказывается, ново здесь то, что Антигона – существо, «которое не рефлексирует», для неё «одинаково важно похоронить брата и защитить наивным способом демократию». Честное слово, от нового искусства ждёшь другого – хочется, чтобы демократию защищали, но не «наивным способом». Уж лучше бы героиня «рефлексировала», а то, может, именно благодаря её спокойствию мир никак не становится лучше.
Третий эскиз меня заинтересовал. Сюжет про маленькую девочку, потерявшуюся и заблудившуюся в супермаркете – хороший повод для трагикомедии о современной жизни, не так ли? Здесь действительно открываются всякие драматургические возможности. Но, судя по описанию, хороший замысел съехал в банальные формы выражения «Парентэктомии» (о великий и могучий, прости). Молодой режиссёр сам сыграл маленькую девочку. Спрашивается, зачем? Ведь тоже штамп, навязший в зубах, – смена пола и возраста всегда ведёт к фарсовому китчу, оправдание которому критикесса находит в «гротеске на инфантильных современных мужчин».
И, наконец, четвёртый эскиз, видимо, самый новый, самый крутой. Неважно, что опять игра происходит в том же фойе – у этой находки, как уже было отмечено, тысячи предшествователей, но ведь новое – это хорошо забытое старое, а мы в театре (как и в обыденной жизни) любим хорошо забывать.
«В течение часа зритель наблюдал за тем, как один актёр лежит в ванной, другой бежит по беговой дорожке, третий сидит у компьютера и ест фастфуд, четвёртая сидит у зеркала и в течение часа красится, пятая лежит на кровати, а потом приходят двое и очищают пространство пылесосами. Режиссёр задействовал даже лифт как “артобъект”». Вы меня простите, но если это и есть новый язык театра, у театра большое будущее, ибо мало ли чего ещё можно делать в фойе: ковырять в носу, кататься на лыжах, ловить на паркете рыбу, писать в вазу, махать веером, хрюкать, как свинья, плеваться, как верблюд, лаять, как собака… И всё это будет называться «перформансом», поскольку перформансом может быть любое безобразное (ударение на «о») действие. Впрочем, в рассматриваемой статье данному перформансу суждено иметь трактовку – «быть иллюстрацией бессмысленности бытия людей, которых сдует». Подумалось при этом, что, к сожалению, сдует всех – хотя Александринка со своей могучей Новой сценой, несомненно, останется жить вечно, поскольку искусство вечно, но после этих увлекательных описаний убогих потуг экспериментировать сам собой напрашивается вывод: или этот театр призван «морочить олухов», которым дурят головы очень большие умники, или всё-таки новый язык театра – это что-то другое, во всяком случае, совсем не то, про что написала с таким восторгом критикесса: «Рождается ощущение, что каждый из нас существует в реальном процессе реального театра». Что верно, то верно: мы в процессе. Нет, мы в режиме.