Только эти процесс и режим вовсе не «эксперимента», а – жалкой творческой немощи участников, их бы в Питере драть товстоноговской лозой, а им строят новые здания, хвалят в уважаемой авторитетной газете устами авторитетного, уважаемого критика-профессионала, который ничтоже сумняшеся поддерживает агрессивный непрофессионализм, конечно же, «без скидок на молодость и неопытность».
Однако истинно новый язык театра встречается. Найти его – это как найти бозон Хиггса. Тут нужны глобальные усилия, высшая культура режиссёрского мастерства, да и просто высшая культура… Её-то и не хватает нашим младонеандертальцам. Потому что раньше, чем делать эксперименты, следует освоить хотя бы азы профессии. Мало жонглировать словечками типа «редукция» и «парентэктомия» – для начала надо просто научиться чувствовать безвкусицу слов «Гроб на колёсиках» по отношению к Толстому.
Конечно, никому не запрещено озоровать в театре, предлагать сногсшибательные идеи и претворять их всем на удивление – хороший театр всегда непредсказуем и даже бывает необъясним логикой обыденного бескрылого мышления, но плохо, когда новый язык состоит из штампов нового языка, когда торжествует вторичность или даже украденность приёмов и средств, переходящих из одного «эксперимента» в другой. Молодёжная субкультура свободна и должна быть свободна, но не от культуры, а от бескультурья. Внешние условно-знаковые средства быстро становятся расхожими. Нельзя работать «под Някрошюса» или «под Уилсона» – это глупо и неплодотворно. «Делайте под себя», как говорил один шутник. Лично мне нравятся мальчишеские дерзости Богомолова – сейчас он часто перебарщивает, но в будущем, когда его талант успокоится после периода бешеного самоутверждения, у него будет шанс сказать своё слово в искусстве.
Для меня новый язык театра сегодня ощутим в работах Димы Крымова, в опытах питерского театра АХЕ, в замечательных неожиданностях, которыми продолжают радовать «фоменки», Костя Райкин, Марк Захаров… Эксперимент не может быть самоцелью, он возникает из общей стилевой образности естественно, а не потому, что я хочу схватить себя правой рукой за левое ухо. Эксперимент – не результат «формалюги», где соединение несоединимого есть единственно употребляемый приём, а некая ставшая несуразицей явь, которая выскочила и поражает так, как поражает нас природа – ни на что не похожим закатом, корнями дерева, вцепившегося в скалу, или расцветкой бабочки из коллекции Набокова… Новая форма – это то, что мы не видели раньше. Но при этом обалдели от её реальности. Любая хорошая придумка в театре – экспериментальна. Любой трюк хорош, только если он к месту. К новым формам давайте относиться бережно и осторожно. И на всякий случай помнить, отчего застрелился колкий юноша по имени Костя Треплев. Андрей Платонов в стихах писал: «Изобретатели! Громилы мира!» Ирония отчётлива. В самом деле, эксперимент – это клиника, это диагноз, установка на всепоглощающую оригинальность, на психоотклонение, это заманчивая, затягивающая в неизвестность мания. Вспомните хотя бы изобретателя Велосипедкина из Маяковского – чумной юноша с заскоками. Иногда безудержное экспериментаторство может увлечь настолько, что составит некую угрозу для развития личности, уведя её талант с магистральной линии. «Когда трамвайщик ищет новых путей…» – писал великий мастер афоризмов Станислав Ежи Лец и недоговаривал, ставил в конце этой строчки многозначительное многоточие.
Футуристы раздражали, но их вклад в поэтику несомненен. «Театр абсурда» тоже был «пощёчиной общественному вкусу», но дал грандиозное расширение театральному пространству и предупредил общество о всемирной потере разума. Это я к тому, что новый язык, рождаемый не только в лаборатории, но ещё и в головах первопроходцев (но не первопроходимцев!) способен давать исключительно ценный побочный эффект. Система Станиславского – это позиция. Всё остальное – внесистемная оппозиция. Её сила в свободе ответственного творческого изъявления. Это я к тому, что право на эксперимент надо заслужить. Чтобы демонстрировать фигуры высшего пилотажа, нужны выдающиеся мастера лётного дела, а у нас сплошь и рядом за «мёртвые петли» берутся бесноватые закомплексованные дилетанты. Да и сами эксперименты, как унтер-офицерская вдова себя высекла, так и они – только выявляют удручающую творческую несостоятельность и детский лепет своих недоспектаклей, то бишь эскизов. Но и «профессионалы», бывает, не всегда радуют своим мастерством.
Изобретатель гильотины месье Гильотен тоже экспериментировал. Он нашёл совершенно новую форму. По сравнению с топором. И какая от этого радость? Да, надо уметь взрывать мертвечину театра, преодолевать вялость и анемию, скуку и бездейственность… Как? Очень просто – быть живым, и только! Тогда и никакие эксперименты не будут нужны.