Всем нашим неистовым ревнителям «театра от фонаря» – так общо я бы называл всё, что на сцене лишено мотивировок – советую почитать Бунина, который своей хлёсткой литературной розгой высек символистов, футуристов и прочих имажинистов. Если художник останется глух и бесчувственен по отношению к бунинскому неприятию «всего модного», то что уж говорить! Модный театр пугающе силён сегодня своей мафиозностью, агрессивным самоутверждением, благодаря распространению своей блестящей кощунственной мишуры повсеместно, тотально. Это Кафка творил у себя дома за письменным столом и по смерти своей велел уничтожить свои рукописи, – нынешние театральные новаторы идут другим путём – именно им безмозглое государство раздаёт «гранты на эксперименты», чтобы показать, как оно внимательно относится к молодёжи, к её поп-массовым запросам. Эта показуха уже принесла свои плоды – театр деградирует, и зритель деградирует вместе с ним.
О. Р. А как Вам такое высказывание одного из самых известных сегодняшних режиссёров (Константин Богомолов): «Театр в России – это место, где люди стелются под массовый вкус»?
М. Р. С этим высказыванием Константина Богомолова я с большим прискорбием соглашаюсь.
Сам же стараюсь в меру сил ни перед кем не стелиться.
О. Р. Лично для меня театр всегда был тайной. И знаком этой тайны, её символом был театральный занавес. Именно он скрывал от глаз непосвящённых то, за чем пришёл в театр зритель. Занавес был чрезвычайно важным эстетическим моментом. Из современного театра занавес исчезает. Да и декорации, костюмы – сегодня всё это сходит на нет. Не есть ли это знак гибели классического театра?
М. Р. Занавес – признак старомодного, заскорузлого театра. Это несомненно. Занавес (как и рампу) первым отменил Мейерхольд, и правильно сделал. Тайна театра совсем в другом – в недосказанности, в волшебстве превращений и преображений, в тонкостях авторского мироощущения и множества переливов настроений и ритмов того или иного действа… Театр, родившийся на площади, отказался от занавеса именно потому, что хотел подчеркнуть открытую театральность зрелища в «пустом пространстве». Интерьерный театр уступил условностям «мест действия» благодаря единой установке сценографического решения – и это была своеобразная визуальная революция в эстетике театра-коробки. Глаз современного человека уже не требует закрывания-открывания пространства для игры, поскольку сама игра настаивает на своей живой правде. Сам язык театра меняется в сторону нарастающей условности, другое дело – фальшь тоже при этом усиливается и становится иногда совершенно нестерпимой. Наша задача как раз в том и состоит, чтобы любая условность делалась средством подчёркивания смыслового содержания, служила раскрытию этого огромного, неиссякаемого содержания, а не противоречила или даже вовсе уничтожала его. В этом, простите, весь секрет режиссёрского мастерства. И только благодаря ему никакой гибели классического театра не произойдёт.
О. Р. Вы действительно верите в то, что искусство, в частности, театр способен сделать человека лучше? И если да, то где же это самое «лучше»?
М. Р. Театр не способен сделать лучше ни жизнь, ни человека. На этой утопической цели свихнулся соцреализм, который всё воспитывал да воспитывал, а в результате оставил искусство у разбитого корыта. Ни Толстой, ни Шолохов, ни Чехов, ни Гёте, ни Шекспир (могу продолжить список) не ставили перед собой задачу исправить Вселенную, которая сидит внутри каждого из говорящих и мыслящих существ. Их целью было сказать чувственную и философскую правду об этом мире, с его противоречиями, заблуждениями, поисками счастья и гармонии. Великие авторы и театр вместе с ними давали и дают человеку всего лишь возможность через постижение этой неуловимой правды осознать себя и историю, по собственному желанию разобраться в своих метаниях и ошибках и, тем самым, в известной мере улучшиться.
Кроме того, искусство способно причинить боль и наслаждение, возбудить сочувствие и сопереживание – вот что дорого, вот что выше всего на свете!
О. Р. В чём для Вас счастье на земле? В познании, как говорил Станиславский? В работе? В семье? А может быть, в поиске… драматургического материала?