Он положил трубку.
– Так что у тебя? – посмотрел он на меня.
– Вы хотели о чем-то поговорить со мной.
– Поговорить? Ну да. Пиши, хлопец, рассказы. И повести пиши. Повзрослеешь – за роман сядешь. Я вот сразу с романа начал, семьсот страниц! В Париж надо ехать – а не могу, пишу новый роман. Так что иди работай. А Париж – тьфу! Яйца выеденного не стоит.
И я с ним согласился. Никакой Париж мне тогда не был нужен. Впрочем, как и сейчас.
А квартиру я через полгода получил. Застойное время…
Янка Брыль в Белоруссии был таким же знаменитым писателем, как и Короткевич. Надо сказать, они и внешне соответствовали друг другу.
Невзирая на двухметровый рост и массивное телосложение, Иван Антонович был проникновенным, даже щемящим лириком. И в юморе понимал толк. Его остроты из повести «Нижние Байдуны» сразу разошлись на цитаты.
Вообще, надо сказать, Голиафов в белорусской литературе хватало. Кроме Брыля ростом выделялись Кондрат Крапива, Иван Мележ, Иван Науменко, Нил Гилевич. Максим Танк тоже был не маленький.
Я сам принадлежал к малорослому подразделению белорусской литературы. К сожалению, классиков среди нас было мало – Иван Шамякин, Ар кадь Кулешов, Пимен Панченко.
Но, несмотря на всю мою неказистость, именно Брыль поддержал меня при вступлении в Союз писателей.
– У него рассказ о старухе хороший, – сказал Брыль на обсуждении. – А тот, кто умеет написать старуху, о чем угодно напишет.
Комиссия согласилась с этим.
Однажды в гости к белорусским писателям приехала делегация украинских. В ту пору это было обычное дело – ездить в гости друг к другу. Украинцам показали достопримечательности столицы, затем посадили в автобус и повезли на озеро Нарочь. Она тоже была достопримечательностью, правда, доставшейся даром.
В автобусе я оказался рядом с Брылем.
– Видите вон того? – показал он на руководителя украинской делегации, который громче других пел украинскую народную песню.
Надо сказать, Иван Антонович даже к молодым и мелким собратьям по перу всегда обращался на «вы». Недаром говорили, что Брыль до сих пор ощущает себя польским офицером, попавшим в плен к большевикам. Хотя на самом деле в польской армии он был капралом.
– Вижу, – сказал я.
– Это Платон Воронько. Мы его зовем Тюбетейкой.
– Почему?
– На Днях советской литературы, которые проходили в Ташкенте, всем писателям-гостям выдавали халаты и тюбетейки. Вызывали по списку на сцену и выдавали. А Платону не дали.
– Почему? – спросил я.
– Забыли. Или просто не внесли в список. Украинцы возмутились и написали в президиум записку об ущемлении их прав. Хозяева тоже уперлись: сколько человек в списке, столько выдали халатов.
– И тюбетеек, – добавил я.
– Вот именно, – кивнул Иван Антонович. – Но ведь это скандал! Тогда председатель президиума, а это работник ЦК, может, сам Рашидов, подходит к микрофону, берет записку и читает: «По просьбе украинской делегации Платон Воронько – одын тюбетейк».
Украинцы еще больше обиделись.
Украинская народная песня закончилась, и белорусы затянули свою народную – «За туманом ничего не видно».
– Це наша писня! – поднялся со своего места Воронько. – Вси ваши писни наши!
– Конечно! – тоже поднялся с сиденья Брыль. – У нас и полицаев своих не было, все ваши.
Странно, но украинская делегация на эти слова не обиделась. Видимо, уже тогда в сознании «свидомых» украинцев сожженная Хатынь не считалась таким уж большим прегрешением. Что уж говорить о «колорадах» из Одессы.
Между прочим, сейчас полицаи и в России реабилитированы. Вероятно, произошло это потому, что писатели перестали ездить друг к другу в гости.
Да и писатели, прямо скажем, уже не те. Как по творчеству, так и по росту.
То ли дело в прежние времена: один писатель – один «тюбетейк».
Светлана Комракова
Жених
Светлана Семеновна Комракова – автор пяти поэтических сборников, книги рассказов и двух книг для детей. Член Союза писателей России. Руководитель литературного объединения «Чонгарский бульвар». Свои книги и альманах «Чонгарский бульвар» выпускает в издательстве «У Никитских ворот».
Николай Константинович Самсонов появился на кафедре математики в компании других новых преподавателей. Почему-то за лето кафедра почти наполовину опустела, кто-то уволился, кого-то попросили уйти. Новых преподавателей было четверо: двое мужчин и две женщины.
Между этими новыми преподавателями было одно существенное различие: двое жили в Москве, а двое приехали из Калуги, в том числе Николай Константинович. Вроде бы и недалеко, но вопрос с жильем приходилось решать, и как они это делали, других сотрудников кафедры не беспокоило.