– Моисеич! Одолжи ручку! – подбежала к нему девчушка. – Какой-то хмырь хочет мой телефон записать.
– С возвратом! – строго сказал старик. – Потому как дареная.
– А кто подарил-то?
– Юра подарил.
– Какой Юра?
– Гагарин.
– Ого! – охнула девчушка, возвращая ручку.
Через некоторое время кто-то принес и протянул Моисеичу полрюмки водки. Старик взял рюмку, повертел ее в пальцах, усмехнулся.
– Да… Константиныч иначе наливал.
– Какой еще Константиныч? – обиженно спросил парень.
– Георгий Константиныч… Жуков его фамилия. Может, слыхал?
– И по какому поводу он тебе наливал?
– По поводу взятия города Берлина. Май сорок пятого.
– Неужели приходилось? – парень присел на бугорок.
– Было дело, – Моисеич взял из рук у парня початую бутылку водки, второй стакан, почти доверху наполнил оба и, не торопясь, выпил свой до дна.
– Крутые вы ребята со своим Константинычем! – восхищенно воскликнул парень. – Такие могли взять Берлин!
– Ничего ребята, – Моисеич поставил пустой стакан на траву. – А надо будет – опять возьмем.
– Нисколько не сомневаюсь! – поднявшись, парень уважительно похлопал по тощеватому плечу Моисеича и, не поморщившись, опорожнил и свой стакан.
Хорошо мы тогда отметили мое 25-летие. Это был сентябрь 1963 года. Пригород Днепропетровска, река Самара, спортивный лагерь горного института. А с девахой, которая с каким-то придурком у берега тонула, у нас три дочки родилось. Но это случилось чуть попозже, уже после Сахалина.
Подсела в электричке, помолчала, закинув ногу на ногу, очень даже неплохие ноги оказались у моей поздней попутчицы, и говорит:
– Ну и чего ты на меня уставился?
– А потому я на тебя уставился, что ты есть тот самый человек, которого мне не хватало для жизни последние тридцать лет.
– Да? – удивилась она, вскинув не то левую, не то правую бровь. – Тогда в чем дело? Бери меня, я вся твоя! Будем считать, что тебе двадцать лет, а мне – восемнадцать. Вперед, мужик!
– Знаешь, сдается мне, что уже поздновато нам для таких подвигов.
– Что? Спекся?
– Похоже на то.
– Тогда нечего пялиться! Понял?!
– Понял.
– Или это все, что тебе осталось? Пялиться?
– На такие ноги не грех и попялиться…
– Выпить хочешь? – спросила она, опять вскинув бровь.
– Хочу.
– Ха! Кажется, у нас с тобой что-то получается…
– Не исключено, – я твердо посмотрел в ее глаза, шалые глаза, между прочим.
– Тогда наливай, – она выдержала мой взгляд с усмешкой, полагая, видимо, что уж после этих ее слов я все-таки спекусь окончательно.
А я не спекся. Спокойно отдернув молнию, я раскрыл нутро моей сумки. Женщина закрыла глаза в восторженном ужасе. В сумке было все, что может понадобиться пассажирам поздней электрички, которая уже проскочила мимо Немчиновки и со свистом, раздвигая своей плоской стеклянной мордой струи первого весеннего дождя, неслась в мокрый мрак подмосковных лесов. Это была последняя электричка, и немногим пассажирам в пустом составе надеяться на что-то в этой жизни уже не стоило.
– Ну, ты даешь… – озадаченно протянула женщина и медленно опустила замок своей куртки. – Но уж рюмок-то у тебя точно нет!
Не отвечая, я опустил руки в наружные карманы своей куртки и вынул две граненые стопки, которые час назад похитил в Нижнем буфете Дома литераторов. Вынул и поставил между нами на деревянное сиденье.
– Боже! Да ты страшный человек!
– Немного есть, – улыбнулся я.
– Но предусмотрел не все… Следующая остановка – Немчиновка. Тебе надо выходить.
– Ошибаешься, красавица. Предусмотрел я все – на платформе прекрасный навес. Там тепло и сухо. Сойдем вместе.
– Так не бывает.
– Только так и бывает.
– Мы можем завязнуть… По жизни… Может получиться надолго…
– Я уже смирился.
– Когда?!
– Когда пялился на твои ноги.
– Все-таки ты страшный человек.
– А ты?
– Разберемся.
С тех пор мы частенько сходим на этой платформе. Правда, в навесе надобности уже нет, в Немчиновке нам всегда сухо и тепло – как очень похоже выразился когда-то Хемингуэй.
Иногда охватывает непонятное, неизвестно откуда приходящее желание прямо вот сейчас, в электричке, в вагоне метро, в подземном переходе на улице Большой Никитской прокричать в пространство слова, обращенные к человеку живому, а то и к уже неживому… Вот прокричал в себя, внутрь, молча, – и опять в душе тишь да гладь, да божья благодать… Видимо, это дает о себе знать тоска именно по этому человеку. Именно в это вот мгновение…