– Только, пожалуйста, голуба, ни в коем случае не опаздывай. Это очень важно. Будет сам…
Тут Мастер назвал одну фамилию, которая вам, человеку непосвященному, все равно ничего не скажет, но у меня она вызвала легкий озноб. Если мой режиссер почитался мною как мэтр, то тот, кому предстояло вынести окончательный приговор сценарию, несомненно, носил титул как минимум «полтора мэтра». Кстати, на студии моего режиссера все его подчиненные называли не иначе как Мастер. Я вообще заметил: у них как-то принято режиссера-постановщика возвеличивать. За ним на съемочной площадке носят стульчик, время от времени поят его чаем или кофеем. Я знаю одного режиссера, которого все в съемочной группе называют Маршалом. Представляете?! Согласитесь, такая обстановка просто обязывает создавать шедевры. Но я отвлекся. Простите.
Можете вообразить, как я готовился к этому решающему в моей жизни сражению. Я мылся и одевался во все чистое, словно герой Бородина накануне битвы. К студии я подъехал намного раньше назначенного времени. Я бродил вокруг и, едва шевеля губами, беззвучно, но очень красноречиво, вдохновенно и обезоруживающе убедительно громил своих невидимых оппонентов. Я рассчитал все так, чтобы открыть дверь кабинета, где должна была решаться моя судьба, точно в назначенный час. И вот я вошел в здание, в обычный производственный корпус. О, сколько трепетных чувств теснилось в душе моей, когда я входил в этот загадочный мир, заполненный такими уверенными, бесцеремонно-раскованными и высокомерно-деловитыми людьми. Не смогу я описать вам, что за организм киностудия. Это попытались сделать Ильф и Петров, но, мне кажется, здесь нужна армия Петровых и армия Ильфов. Иду, а навстречу мне бойцы в касках с пэпэша наперевес, а то вдруг молодцы в кольчугах с алебардами, а шлемы у них на головах так и горят на солнце. Сказка!.. Оставим. Необъятного не объять!
Я вошел в лифт. Его кабинка на тот раз, как это ни странно, была пуста: ведь на всех киностудиях тысячи людей очень много суетятся, постоянно сосредоточенно бегают из одного конца в другой, что-то несут, кого-то ищут, кого-то ведут. Это большой муравейник. А тут – возле лифта пусто, со мной ни одного попутчика. Невероятно! Мне бы прочитать в этом роковое предвестье, а я… Я вошел в лифт. Нажал кнопку нужного этажа. Кабина начала подниматься, но вдруг задергалась, что-то над ней страшно застучало, как будто кто-то очень сильный там, наверху, у самой крыши, замолотил что есть мочи от избытка злости обрезком водопроводной трубы о лифтовые блоки. Знаете, так: ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду-дух. Ох, страшно! Лифт застопорило.
Скажу вам честно, я так перепугался, оттого что сразу почувствовал беду. Лифт застопорило! Встала именно моя кабинка. Справа и слева от меня лифты бесперебойно работали. Я слышал, как в них поднимаются, весело болтая, люди. Мне показалось, они были почему-то особенно веселыми, очень громко смеялись. Сначала я дрожащей рукой нажимал подряд все кнопки, давил упругую кнопку вызова. Лифт ни с места! И на вызов никто не откликнулся. Мне стыдно было поднимать шум. Добавлю еще, что только в этом проклятом лифте я обнаружил, что, по врожденной рассеянности своей, забыл дома мобильник. Стыдно было кричать и стучать: ведь киностудия представлялась мне священным храмом неземных чудес, в который мне впервые великодушно было позволено вступить и где мне подобает быть робким и незаметным. Я вдруг ясно представил, как все эти деловитые люди соберутся меня вызволять, оставив все свои серьезные творческие дела, соберется целая толпа. О, как это ужасно – оказаться центром такого внимания! Вы знаете, наверное, подобное чувство мог бы испытывать абсолютно голый человек, окажись он не в бане, а в фойе Большого театра. Я обливался потом, ворот моей новой рубашки душил, как петля, но мне почему-то не приходило в голову расстегнуть его и распустить галстук. Я все нажимал и нажимал кнопки. Лифт мне представлялся чудовищем, которое, не задумываясь, поглотило меня, как мошку, как ничтожную козявку. Поглотило со всем моим духовным богатством, незаурядностью, творческими терзаниями, надеждами, верой в свое предназначение, в то, что не случайно мое бытие…
Вы так слушаете меня, что я не боюсь быть с вами до конца откровенным. В общем… я… я заплакал. Стою в лифте и плачу. Я почувствовал, что плачу, ибо стали дрожать и расплываться номера кнопок. Слез на щеках я не ощущал: ведь они совершенно сливались с льющимся потом. В кабинке было очень душно, а тусклый свет вообще превращал ее в душегубку. Я понял, что здесь я и умру. А ведь меня ждут! Возможно, еще ждут! И я решился стучать. Стучал долго. Заболели руки, и я стал стучать ногами. Наконец на мои призывы откликнулись внизу, посоветовали подпрыгнуть и резко нажать какую-нибудь кнопку. Я послушно выполнил этот маневр. Результат – ноль. Тогда мне пообещали, что пойдут кого-то позовут. Я ждал. Потом опять начал стучать – откликнулись наверху и тоже ушли кого-то звать…