Тут рассказчик как-то постепенно скис, погас его энтузиазм, и он, в конце концов, замолчал. Я терпеливо ждал, дав ему возможность преодолеть тяжелые воспоминания. И вот он вновь заговорил:
– Лифтер обнаружился только к концу рабочего дня. Он пришел отключать лифты и меня освободил. В этот вечер я не решился звонить Мастеру: мне слишком ясно представлялась его ярость. Зачем лить воду на раскаленный утюг? Я позвонил утром. «Ну, голуба, – сказал он густым басом. – Все! Кандей твоему сценарию. Подвел ты меня здорово. Я слишком много аванса тебе выдал. Так о тебе таким людям говорил, доказывал, отстаивал. Мол, молодое дарование, мол, надо поддержать, мол, сценарий, конечно, сырой, но мы подкрутим, подвинтим, дотянем. А ты… ты с такими людьми, как с мальчишками. Пришли, сидят, ждут, томятся. Пришли, чтобы автору пожелания высказать, благословить, так сказать, а автор-то даже и не удостоил. И я сижу и никак объяснить не могу, сижу, как олух царя небесного. Позор! Стыд! Хамство! Да ты должен был за час приехать и ждать, как верный бобик. Ты что, думаешь, ради тебя без конца такой консилиум будет собираться?»
Я начал свой рассказ про лифт, про этот проклятый лифт. Мастер не перебивал, слушал меня, а когда я замолчал, спросил:
– Все?
Я наивно всхлипнул:
– Все.
А он:
– Ну, голубь, ты и нахал. А знаешь, дорогой, не очень-то талантливо все это придумано. Скучно и уж совершенно неправдоподобно, – и он повесил трубку.
Связь оборвалась. Путь к кино, к моей религии, к богу моему, был отрезан. А знаете, почему он мне не поверил и подумал, что я над ним издеваюсь? – мой рассказчик вдруг открыто и как-то очень светло улыбнулся. У него оказались белые, очень красивые, ровные зубы.
– Дело в том, что все действие моего сценария происходило в лифте. Понимаете, в лифт попали совершенно разные, совершенно несовместимые люди. И лифт застрял. И смех, и грех. Вот вам и решение проблемы некоммуникабельности. И название-то сценария очень простое – «Лифт».
Жаворонок поднял брови, поправил очки, опять улыбнулся и, отвернувшись от меня, надолго замолчал. Молчал и я: спрашивать не о чем, вроде, все ясно. Потом он, будто вспомнив, чуть ли не прокричал:
– А давайте в последний раз?! В поддавки?! А?
Я медленно пожал плечами. Мы стали расставлять шашки. Вдруг откуда-то прилетел порыв ветра, с соседней урны, с груды переполнившего ее мусора сорвал обрывок целлофана от увядшего растрепанного букета цветов, понес, понес его и прилепил прямо на голову Ангелу Федоровичу.
– Ну вот, именно на меня, бес его задери! – выругался Ангел, срывая и комкая целлофан.
– А может, это хороший знак, почем знать, – засмеялся я. – И потом, не пристало Ангелу нечистого поминать.
– И то правда, – согласился Ангел. – Кто знает, что случай нам готовит. Он – Бог и царь. А нам терпеть и верить. Неси свой крест, как говорится…
– Знаете, сегодня еще бабки все решают, – заметил я с усмешкой бывалого циника. – Рублики, а еще лучше доляры – капуста зеленая-зеленая. Взращивать эту капусту – вот главный талант нынче.
– Это правда, – согласился он. – От этого еще горше. Жалко только, что годочки-то бегуть. Жизня-то несется, как лифт, и без остановки. Верить бы только, что все наверх, все на небо, а там, глядишь, и продолжишь свои… мытарства. Ну, ходите: ваши белые…
В красивом старинном особняке вдруг запикал радиоприемник. Этот резкий звук через раскрытые окна ворвался в тихую улочку, в задремавший было старый каштановый парк.
– Ну вот, два часа, перерыв закончился, – всполошился мой собеседник и стал поспешно складывать свои шашечки. – Господи, как надоел мне этот дом с мезонином! Скучнейшее здание, не находите? Сейчас Александра Леонтьевна меня встретит: «Опаздываете, Жаворонков!» Она все время мою фамилию вот так вот редактирует. Никак не может смириться, что я просто Жаворонок. А о том, что Ангел, уж и говорить нечего.
Говоря это, очкарик вскочил и передразнил, нет, талантливо сыграл, видимо, очень крупную и солидную начальствующую даму и, подняв указательный палец, подытожил:
– Женщина у штурвала власти – это сплошное плаванье в шторм. Вот удивительно, меня почему-то все исключительно по фамилии называют. Даже жена. Жаворонок да Жаворонок.
Он поднялся, встал и я.
– Вы уж простите меня за эту неожиданную и назойливую исповедь.