У Жемчужного не раз спрашивали: «Почему в титрах «Табор уходит в небо» сказано, что музыка Евгения Доги? Там ведь кроме Вашей песни «Дэвэс и рат» («День и ночь») и фольклора («Маляркица», «Мато» и др.) ничего нет! Ваша музыка – да, она звучит лейтмотивом, но где же Дога?»
– Мэк, морэ! Пусть, брат! – отвечал он. – Я им, Лотяну и Доге, сразу сказал: – Красиво звучит, ну и слава богу!
Однажды у Толи Шамардина, который работал с нами, пел русские песни и романсы, украли с его личной машины колеса. Вызвали милицию. Капитан вскипел:
– У коллектива Жемчужного колеса красть?! Посажу мерзавцев!
Провел следствие, нашел воришек. Колеса вернули, и капитан вечером, после концерта, пришел к Жемчужному с коньяком. Сообразили мы с Николаем Михайловичем кое-какую снедь, выпили по рюмке, закусили, Жемчужный взял свою знаменитую «краснощековку» и запел: «Кай, кай, э бахт?!» («Где, где, счастье?!»)
Это очень сильная песня – «Дрома!» – «Дороги!»
Есть песни, та же «Хозяйка», которые никто не мог спеть, как он! Песни драматические, трагические даже – эта мощь была под силу только ему.
Капитан слушал страстную песню о дорогах счастья, все проникаясь и проникаясь ею, чуть хрипловатый голос Жемчужного набрал серебро и звучал все сильней, все трагичнее, – и капитан вдруг вскричал: «Да что ж ты мне душу рвешь, Коленька?!» – вскочил, губы трясутся, в глазах слезы… У меня у самого комок в горле… Жемчужный оборвал песню, утишил гитару, уйдя на переборы, и капитан, от волнения перейдя на «ты», воскликнул потрясенно: «Ты чудо! Таких, как ты, нету более!»
Он был прав, этот капитан: таких, как Жемчужный, в двадцатом веке более не было! Талантливейшее, магнетическое племя цыгане, немало знаменитых имен подарило оно миру, чаруя своим искусством, но и в этом славном ряду имя Николая Жемчужного светит ярче многих и многих. Он был самородок, был чудо!
Н. К. Крупская углядела его, мальчугана, в таборе под Воронежем и тут же определила в интернат для талантов. Судьба!
А надо сказать, что цыганских племен множество: и ловари (денежные), и котляре (лудильщики), и влахи, и кэлдэрари, и чухна (финские цыгане), и русско рома, и украинско рома, и сибирско рома, и сэрвы (украинские городские цыгане).
Н.А. Сличенко, – кстати, родственник Жемчужного, – харьковский сэрво, а сам Николай Михайлович – воронежский сэрво!
В Греции, в Солониках, на гастролях, увидели на улице – ну, явно цыгане! Вперились мы друг в друга, как магнитом потянуло навстречу, сошлись на середине улицы. «Рома? – «Рома!» – «А савэ рома? (Какие цыгане?)» – «Сэрво!» – «Сэрво?!» Ну, пошла беседа, слово в слово понимали друг друга! А в греческой Александрии встретили других цыган. «Рома?» – «Рома!» – «А савэ рома?» – Не понимают! «Савэ рома?» – спрашиваем еще раз. Пожимают плечами. Потом сообразили: – «Спанья!» – «Испанские!» Но дальше ни мы по их, ни они по нашему! Так и расстались. Помахали друг другу ручками, и укатили они на машине шикарной!
А по-испански у нас танцевала Рая Вингилевская – потрясающее фламенко! Собственно, фламенко – это не испанский танец, а танец испанских цыган! Махмуд Эсамбаев как-то на нашем концерте был, так Рае после танца бросился руки целовать, потрясен был! И в самом деле, чудо – только ноги да кастаньеты выстукивают, но как выстукивают – заслушаешься! Десять минут такой дроби – и шквал аплодисментов, овация!
Звонит мне однажды Жемчужный: «Морэ, что делаешь?» – «Да ничего!» – «Тогда собирайся, я жду тебя через час у входа в «Сокольники», пойдем на концерт, там будут Петя Деметр, Таня Филимонова. Посмотрим, морэ, послушаем, побеседуем!»
Встретились. Поговорили с артистами. Посмотрели концерт. Выбираемся из зала – и вдруг Жемчужный встретил двух женщин – пожилых, но моложавых. Оказывается, давние знакомые, сестры Петра Степановича Деметра, главы знаменитого цыганского рода Деметров. Приехали с ними домой к Жемчужному – там никого, все на курорте. Достал Жемчужный из холодильника коньячку, лимончик, икорку, взял в руки гитару – и они запели втроем, Жемчужный и сестры Деметр! Так вот как, оказывается, пели в начале двадцатого века, а то и в девятнадцатом! Столько души в этом пении, столько чувства – негромкого, целомудренного – дух захватывает! Пели они дивно, сладчайше, а потом женщины заплясали, да как! Я ничего подобного не видывал прежде – ни па таких, ни такой легкости ног, – все было очарование! И Жемчужный был совсем иной, незнакомый мне, – тоже из девятнадцатого века! Огромная культура была в этом искусстве! Сегодня этого уж не встретить!