А тут первый концерт! Значит, открываем карты: цыгане на сцене! А вдруг не понравится?! Ну, мы такое выдали, так выложились – стон стоял! «Бис! Бис! Бис!» – орали как сумасшедшие!
Директор этот на колени упал, представляешь, до чего дошел человек – плачет:
– Давайте на гарантию!
– Нет, дорогой! – говорю. – Мы тебе предлагали, мы тогда счастливы были бы на гарантию, а ты нам даже паритет не предложил, чтоб пополам доходы и траты! А ты знаешь закон эстрады! В убыток сработаешь, сразу закроют коллектив! Это симфонистам да музлекторию хорошо, им в убыток можно работать, а эстраде смерть! А ты нас, эстрадников, да еще цыган, в черную дыру хотел бросить, думал, сгорим мы! Поздно слезы лить! Двадцать аншлагов наши!
Денег, морэ, лопатой греби! Банк еле успевал считать да отправлять в родную нашу филармонию, во Владимир!
А тут Боря Куранов в раж вошел! Сделал два месяца гастролей по Казахстану! И билеты уже там продаются, и сплошь аншлаги!
Знаешь, как сказал он про Казахстан, мне будто нож в сердце воткнули!
– Не надо, – говорю, – Боря, не надо ездить туда!
– Как не надо?! Там сумасшедшая продажа! Ажиотаж!
И ты знаешь, морэ, месяц там ездим, летаем, другой месяц пошел, и все хорошо, вроде, а сердце болит и болит!
Прилетели в Кокчетав. Народу на концерте – битком, и все чеченцы! Ссыльные! Из тех, кто на Кавказ не успел вернуться!
А у нас же девчонки на сцене – красавицы! Ну, я вызвал милицию, приехало человек тридцать, а чеченцев-то тысяча!
После концерта скорее в автобус, в гостиницу, всех по комнатам – вроде, тихо в гостинице, нет чеченцев! Только успокоились, спустились в ресторан пропустить по рюмашке, а они вот они! И все с ножами! А у нас, кроме кулаков, нет ничего! Правда, львовские рома были, богатыри, одним ударом лошадь валили! Ну и сцепились! Чеченцы парню нашему нож в поясницу, а наши кулаки в ход! Двоих насмерть!
Тут генерал милиции примчался с командой:
– Товарищ Жемчужный, срочно всех своих в автобус и на аэродром, самолет ждет вас, срочно в Москву, иначе мы ничем не сможем помочь: тысячи чеченцев едут сюда со всей области!
Я своим:
– Сыгыды́р, чавалэ! Сыгыды́р!
Еле успели сбежать, автобус нас домчал к самолету, уже по трапу бежим, а тут чеченцы! Еле взлетели! И ты знаешь, у меня вся боль с сердца – раз – и нету! Как не было! Все, значит! Все! Миновало!
– А дальше?
– Дальше суды пошли.
– Так это мы к твоим племянникам в колонию ездили?
– Ну! Они ж убили! По шесть лет дали, год им еще сидеть!
– А почему мы впятером начали, где ансамбль?
– Закрыли, морэ! Тогда и закрыли! Так что мы с тобой его сейчас потихоньку заново делаем! Видишь, было нас пятеро, а уж двенадцать! На гастроли ездим – вот главное!
А тогда в Пирее, в Афинах накупили все синей посуды греческой: в Москве за ней гоняются, а тут хоть мешками бери! И брали! Я, правда, жене шубку купил, Ивановы тоже шубку, но в основном все посуду чайную полными ящиками брали, чуть не в рост человека ящик. И Якулов, и Радочка Волшанинова, и Жемчужные, и Бобровы – все набрали!
Напрасно я убеждал:
– Ребята, греки это не румыны, все вскроют! Пока таможенник не посмотрит, не заматывайте ящики скотчем!
– Что они, дураки, что ли, вскрывать потом?! Кому это надо?
Охали ромалы, охали чавалы, а сами все и вскрыли! Таможенники оглядели – перебрали посуду, и велели все запаковывать. Времени ушло – немерено! Рейс отменили! Вылетели на пять часов позже. Спасибо, родной «Аэрофлот» накормил нас еще до отлета: каждому огромный бутерброд с котлетой, помидорами, огурцами, зеленью, маслинами, да еще литровая «бадья» с кока-колой!
Ну, а в московских комиссионках синяя греческая посуда одним днем улетела! Одним днем! Ай да рома́!
Осенью 92-го занесла нас нелегкая в Ереван – после Ростова, Кисловодска, Сочи… Жемчужный себя плохо чувствовал уже в начале поездки, жаловался на печень, похудел, ничего не ел, кроме борща – цыганского, замечательного! «Поешь, морэ, со мною, цыганский борщико!»
В Ростове и Кисловодске я заставил его пойти к врачам: обследоваться. И там, и там результатом было: совершенно здоров! А он все худел, желтел и жаловался на печень! Мы уже решили, что желтуха, но медики отвергли это! А в Ереване, за два дня до отлета оттуда, тамошние врачи мне шепнули: «Рак поджелудочной железы!»
Но в Москве оказалось: метастазы съели всю печень! Ему не сказали об этом, но он и сам все понял. В раковом корпусе на Каширке, где я его навещал, он, исхудавший до невозможности, все плакал и вопрошал небо: «За что? За что?»
А на последних концертах в Ереване, когда мы его чуть не силком оставляли в гостинице, он, превозмогая жуткую боль, все-таки выходил на сцену – и преображался! Никто б не сказал, что этот пламенный артист болен!