Но всем с периферииДевчонкам, что ни есть,За столики пивныеВозможность есть подсесть —С улыбкою нескромнойИ с целью деловойК Сережке с Малой БроннойИ к Витьке с Моховой.
И, влезшие счастливоВ шикарные авто,Под крафтовое пивоО тех не вспомнят, ктоЗа этот кайф бездонный,За праздничный настройВ полях за Вислой соннойЛежат в земле сырой.
«Белый день заштрихован до неразличимости черт…»
Белый день заштрихован до неразличимости черт. Я свернул у моста, а теперь мне, должно быть, налево… Я иду вдоль реки, как дотла разорившийся смерд: Без вины виноват, ни избы не осталось, ни хлева.
Нынче ветрено, Постум, но что они значат – ветра,С совокупностью их, с направлением, с силою, с розой?Не пришедших домой тут и там заберут мусора;Что рождалось стихом, умирает, как правило, прозой.
Ничего никогда никому не хочу говорить,Повторяя себе вопреки непреложное: «Скажешь!»До того перепутана первопричинная нить,Что её и петлей на кадык просто так не повяжешь.
С чешуёй покрывает по самое некуда вал,Никакого житья – всё равно, будь ты фейк или гений.Я живу у моста. Я на нём никогда не бывалИ считаю, что это одно из моих достижений.
«Снова – слышишь? – в поле звук —…»
Снова – слышишь? – в поле звук — Это – ДШК — Встаньте, дети, встаньте в круг, Чтоб наверняка. Встаньте, дети, как один — Вместе веселей! — Из подвалов, из руин, Изо всех щелей.
Невозможной синевыНебо из окна.Где в войну играли вы —Пятый год война.Приумножилось разлукВ стороне родной;Ты мой друг, и я твой друг,Посиди со мной.
Что сказать тебе хотел,Не скажу пока:Снова – слышишь? – артобстрел,Снова – ДШК.Ржавый танк, как старый жук,Загнан в капонир.Встаньте, дети, встаньте в круг,Измените мир.
Чтоб над каждой головой,Чистый как кристалл,Невозможной синевойНебосвод сиял.Хватит горестей и бед,Тех, что – искони!..Дети встанут, и в ответСкажут мне они:
– Снова – слышишь? – в поле звук —Залповый режим.Ты мой друг, и я твой друг,Мы давно лежимТам, где тянется в пылиЛесополосаИ звучат из-под землиНаши голоса.
Провинциальный роман(с)
Среди лая жучек и трезоровНочью, по дороге на вокзал,Мастерицу виноватых взоровКто-то проституткой обозвал.
Здесь такое часто происходит —В подворотнях, пьяные в дрова,Так гнобят друг друга и изводятВерные поклонники «Дом-2».
Но беду не развести руками,Если ты нечаянно свернулВ переулок, прямо за ларьками,Где открыт последний ПБОЮЛ.
Там, тая недюжинную силу,Собраны, слегка возбуждены,Ожидают нового терпилуМестные, «с раёна», пацаны.
Впрочем, вру: не говорить пристрастно —Первый твой завет, постмодернист!Здесь таких, настроенных опасно,Нет как нет, давно перевелись.
Но не всем пока ещё по силамИзменить себя и уберечь:До сих пор барыжит «крокодилом»Маленьких держательница плеч.
Но, глядишь, завяжет понемногу,На траву и смеси перейдёт.Молодым – везде у нас дорога,Старикам – везде у нас почёт.
Если в рай ни чучелком, ни тушкой —Будем жить, хватаясь за края:Ты жива ещё, моя старушка?Жив и я.
«Который год в тюрьме моей темно…»
Который год в тюрьме моей темно И море на отшибе колобродит;
И, может, лучше, что ко мне давно,Как к Евтушенко, старый друг не ходит.
А постоянно ходят – оh my God! —Лишь те, что называются «с приветом»…
В моей тюрьме темно который год,Как в келье с отключённым Интернетом.
И женщина, которая – акме,Давно со мной не делит страсть и негу.
Который год темно в моей тюрьме,Да так, что лень готовиться к побегу.
Патриотический роман(с)
Почти ничего не осталось от той, что любила меня,Быть может, лишь самая малость, какая-то, в общем, фигня;Ничтожная жалкая доля от чувств, что питала она:Навязчивый вкус алкоголя; рельеф обнажённого дна.