Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим;Внизу, среди впадин и трещин, во тьме отступивших глубин,Доверчиво, просто, по-детски сказала, прощаясь, она:«Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».
Я век коротал в бессознанке, но чуял, как гад, каждый ход.Прощание пьяной славянки запомнил без знания нот.На смену большому запою приходит последний запой;А мы остаёмся с тобою, а мы остаёмся с тобой,
На самых тяжёлых работах во имя Крутого Бабла;Я век проходил в идиотах; ты медленно рядышком шла.Меняя своё на чужое, чужое опять на своё,Мы вышли вдвоём из запоя… Почти не осталось её.
Щекой прижимаясь к отчизне, в себе проклиная раба,Мы жили при социализме, а это такая судьба,Когда ежедневную лажу гурьбой повсеместно творят…И делают то, что прикажут, и действуют так, как велят.
Летят перелётные птицы по небу во множество стран,Но мы не привыкли стремиться за ними… ты помнишь, как намНе часто решать дозволялось, в какие лететь е…я?Почти ничего не осталось от той, что любила меня.
Все трещины, впадины, ямки: рельеф обнажённого дна;Прощание пьяной славянки; родная моя сторона;Простые, но важные вещи – как воздух, как гемоглобин.Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим.
Где рухнула первооснова, там нет никого, ничего:Мы не полюбили чужого, но отдали часть своего.Уверенно, гордо, красиво – не знаю, какого рожна:«Таков нарратив позитива», – сказала, прощаясь, она.
Быть может, лишь самая малость – и кончится это кино:Унылый столичный артхаус, типичное, в общем, говно,Но нам от него не укрыться в осенней дали голубой,Летят перелётные птицы, а мы остаёмся с тобой.
«Заболев, я думал о коте…»
Заболев, я думал о коте: С кем он будет, ежели умру? О его кошачьей доброте, Красоте; и прочую муру
Думал я и спрашивал: ну вот,В душной предрассветной тишинеТак же, как ко мне подходит кот, —Подойдут ли ангелы ко мне?
И пока расплавленный чугун,Застывая, сдавливает грудь,Будь бобтейл он или же мейн-кун,Без проблем забрал бы кто-нибудь.
Вьюгой завывает месяц март,Провожая зимушку-зиму,В подворотне найденный бастардНужен ли окажется кому?
Если доживу до декабря,Буду делать выводы зимой:Те ли повстречались мне друзья?Те ли были женщины со мной?
Никого ни в чём не обвиню.И, когда обрадованный котНа кровать запрыгнет, – прогоню:Он не гордый, он ещё придёт.
Без обид на свете не прожить;Но, когда настанет мой черёд,Сможет ли Господь меня проститьТак же, как меня прощает кот?
На прощанье
Снова море колобродит:Посреди дождяТо уходит, то приходит,Плачет, уходя.
Недоедено хинкали;Сквозь прибрежный гулИз динамиков в курзалеДДТ олд скул.
Подыграй, прикинься Музой,Пеной и волной,Где курортник толстопузыйПлавает с женой.
Хватит жить всеобщим горем,Раны бередя;Подыграй, прикинься морем,Небом без дождя.
Так, как будто бы любила —Сотвори добро,Пожалей, как Коломбина,Своего Пьеро.
Чтоб услышал, на прощанье,Как когда-то, я:Шёпот, робкое дыханье,Трели соловья.
«Когда строку диктует чувство…»
Когда строку диктует чувство, Стихи выходят не всегда. Живу легко и безыскусно: Гори, гори, моя звезда.
Поговорим о том, об этом,Любой поэт – Полишинель.И тёмный ждёт – с далёким светом —Нас всех туннель.
Твоим делам, твоим работамДадут оценку наверху.А если так – тогда чего там! —Какого ху?.. —
Без сожаления, невинноБери чужое – просто так:Льёт дождь. На даче спят два сына,Допили водку и коньяк.
Они с утра разлепят веки, —Во рту как будто сто пустынь.С похмелья братья все! Во векиВеков. Аминь.
Они с утра разгладят лицаИ под глазами волдыри;Но нечем, нечем похмелиться! —Звезда, гори!
Себя почувствуют, бывало,С чугунной сидя головой,В глуши коленчатого вала,В коленной чашечке кривой.
Когда волна галлюцинаций,Заполнив мозг, спадёт на треть,Им вновь захочется смеяться,Кричать и петь.
Но не напишется нетленка,Когда полжизни пополам;И будет низкая оценкаЛюбым делам.