Кости ломали, жилырвали, аж кровь кипела —за молодые силы,за красивое тело.
За лицо – без изъяна,статный стан без ущерба,где одна средь бурьяналишь молодая верба.
За глаза – без порока,кожу – белее мела.И засохла до срокаверба да почернела.
Словно смерть человечьювзяв себе, в день воскресныймолодца – вербной речью,силой своей древесной,
ветками оплела,листьями обложила,на ноги подняла,соками опоила…
Бабы о вербе той,пьяны, хмельны ль, тверёзы,песни слагают, —пойс ними,глотая слёзы…
Народная песня
Не ругай меня, жена,что я ёрш, что я ёж.У кого внутри война,у того снаружи – нож.На ночной наждак лунапроливает чистый шёлк.Не кори меня, жена,что я вол, что я волк.
Волчьей ягодой полнажизнь колючая – колись.Не стыди меня, жена,что я лось, что я рысь.В меня речка влюблена,понимает меня ель.Не ревнуй меня, жена,что я лис, что я – лель.
То я вепрь, а то я выпь, —со своей землёю схож:звёзды в небе – моя сыпь,зыбь на море – моя дрожь.Как напьёшься допьяна,мир припрячешь в кулаке,глядь – а в нём твоя страна:нос хмельной и в табаке.
Пляшет, плачет старина,шарят тени по кривой:не качай им в лад, жена,грозной птичьей головой.Всё, что видится извне —возникает изнутри…
Тише! О своей войненикому не говори!
Чуждый огонь
Чем холоднее и пустыннее на сердце – тем верней навстречуи желтоглазое уныние, и косоротое злоречье…Идут, хромцы, сосредоточенно, угрюмы и неутомимы,то рощами, то вдоль обочины, на вид – простые пилигримы.Но в ком заметят червоточины, тех окружают, обнуляют,и вид на жительство просроченный слюной на темя налепляют.
…Я знала тех, кто долго мыкался: то замирал кариатидой,то лес валил, то в стены тыкался и кто не справился с обидой.И стал кормить в себе томление, пока сквозь мысленную стужуотчаянья и озлобления огонь не вырвался наружу.Он тлел в подполье, злые жалобы шипели, лопаясь под спудом,чтоб вспыхнуть вдруг: пора настала бы Надава вспомнить с Авиудом.
Как те страницы ни пролистывай, как голову ни прячь в тумане,всё видишь их огонь неистовый, самих же попаливший в стане.…О, как бы жить, себя не мучая: ни власти не желать, ни славы,изъять из сердца сны горючие и жароплавкие составы.Из облака сине-зеленого торчат чадящие затылки.Боюсь, по запаху палёного Творец найдет нас у коптилки.
Грустная история
Школьницей, девицей, птицейнездешнею,как ты сияла улыбкой безгрешною! —Так и осталась в том давнем году —белою лилией в чёрном саду.
Что же потом с тобой сделалось? —ржаваямузыка эта, ухмылка лукавая…Так и порхала у всех на видучёрною бабочкой в белом саду.
Ты ли сама или время проклятое?Тучная, траченная и помятаявстала и загородила звездуягодой волчьею в чёрном саду…
Так увядает и никнет несчастнаягрешная плоть, небесам не причастная,чая очнуться и грезя в бредубелою лилией в белом саду.
Так – неопознанную, безымянную —похоронили с рогожею рваною,перекрестили тайком на ходу…Что-то да вырастет снова в саду.
Осенний псалом
Осенью говорят деревья, от куста передают кусту:оставь себе лишь себя, оставь себе простоту,готовься к бедности, к сирости, к холодам,к Рождественскому посту…Осыпаются листья, отрываются пуговицы, ветер к ночи все злее.Все у тебя отберут – роскошь, молодость, красоту,а кураж и сама отдай, не жалея.
Нитки висят, лохмотья, прорехи в кроне, дырапрохудилась в роще, густоволосой еще вчера,и не надейся: готовься, уже пора —к скудости, к безголосым птицам, на руках цыпки.Только б концы с концами свести! Иней уже с утра.Да, но и бедность тоже умеет играть на скрипке!Так говорят деревья, так говорят кусты:есть и у нас псалмы, есть и у нас персты.И стоят посреди зимы, как в пустынном зале.Музыка чуть слышна, и рифмы совсем просты:вот, мы протягиваем вам руки – смотрите, они пусты,всё мы отдали вам и ничего не взяли!
На смерть друга
С. С.
Земля скорбит и с ветром на паяхпоёт прощание шмелям и черным розамда всхлипнет вдруг…А у неё в друзьяхлишь меланхолия с анабиозом.