Все верно, процессуальная справедливость – отличительная черта совершенной законодательной системы государства, то, за что я боролся всю свою жизнь. Какая горькая насмешка…
Я сразу же отогнал мысль о мщении вне закона, стоило ей только промелькнуть в голове.
Убить Лян Го было бы несложно, но это значило бы сотворить зло во имя справедливости, а на такое я никогда не смог бы пойти. Каким бы честным ни был мотив, даже если общество приняло и разделило бы мои чувства… Но преступление есть преступление, ничто, даже самое рациональное и справедливое побуждение, не может стать оправданием для нарушения закона. Потому что, стоит только вступить на эту дорожу, мне придется отвергнуть, уничтожить все, во что я верю и ради чего живу. Зло карается законом, я не могу превратиться в убийцу, в демона, которого накажет высшее божество.
Но и забыть о мести, от лица жены и дочери простить их убийцу… Так поступить я тоже не мог.
У этого правового вопроса только один вариант ответа, и, какой ни выбери, – все будет неправильно, потому что каждый из них означает предательство своих идеалов.
Месть?
Прощение?
Такому испытанию подвергло меня божество.
Каждую минуту и каждую секунду я менял решение, метался меж двух крайностей, как больной расстройством множественной личности. Иногда в каком-то тумане я склонялся к одной стороне весов, и моментально аргументы другой стороны меня образумливали. Лабиринт парадокса, откуда нет выхода. Я угодил в порочный круг и не мог из него выбраться.
Самое ужасное то, что я больше не слышал Сяовань. На фотографии она больше не улыбалась, в глазах, казалось, скрыта обида, и это каждый раз, словно нож, ударяло мне по сердцу. Сколько раз во сне она приходила ко мне и холодно вопрошала: почему я не защитил ее, почему не позаботился о нашей дочери. Мне не хватало храбрости объясниться… Я просыпался в холодном поту, от страха не понимая, где нахожусь, и только пара алых глаз, пылающих негодованием, постоянно таращилась на меня.
За десять с лишним дней я внешне изменился до неузнаваемости. В зеркало на меня смотрело мертвецки бледное лицо с впалыми глазницами, волосы цвета черного шелка почти полностью поседели, и мне самому стало страшно, насколько я постарел. Каждый день я мучился раскалывающей головной болью, аппетит пропал, и я стремительно терял вес.
Дело было не только во внешности, колоссальные изменения произошли в моем сознании. Музыка Баха, до того напоминающая мне божественные мелодии, потеряла свое очарование и теперь казалась мне бесконечной какофонией. В гневе я закинул виниловый проигрыватель в угол и обходил его стороной. Даже во время уборки старался не подходить к тому месту, где он стоял.
Неизвестно, будет ли смерть освобождением, но жизнь, несомненно, приносит только страдания. Дни были похожи на медленную пытку, и я не видел необходимости и дальше влачить свое жалкое существование, мучениям не видно ни конца ни края… Я решил прекратить все это и в тишине и покое своего дома расстаться с жизнью. Благородно покинуть этот мир, выполнить свой жалкий долг мужа, сохранив при этом хотя бы минимальное уважение к основам права. Только так я не предам ни жену с дочерью, ни свои идеалы. Раз уж невозможно добиться запоздалой справедливости, пусть мне достанется запоздалое освобождение!
Таблетки со снотворным на ладони казались маленькой горой. Я сидел на кровати и увидел на вершине этой горы ее: Сяовань ждала меня там. Она ждала так долго, и как ей было одиноко. Я почувствовал небывалую легкость и спокойствие.
Я заглотил все таблетки и залпом выпил воды, но из-за того, что я долго ничего не ел и не пил, сработал условный рефлекс, и меня начало тошнить. Я вливал в себя воду, в таком нервном состоянии пищевод свело спазмом, и все капсулы снотворного застряли посредине, мне казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет. От резкой боли я согнулся, закрыл глаза, чувствуя, что сейчас умру от удушья.
Только когда таблетки все-таки опустились в желудок, я пришел в себя и, тяжело дыша, откинулся на кровать. Из окна в комнату проникал отсвет заходящего солнца, дул легкий ветерок. Я видел только покрытый плесенью потолок, картинка перед глазами расплывалась, и потертости вдруг приобрели новый оттенок…
Цвета жакаранды в тот год, когда мы познакомились.
Крепко уснув, я будто провалился в глубину океана, небо над головой медленно-медленно удалялось от меня, тело похолодело, и я не мог больше пошевелиться.