Со двора донесся скрипящий звук: кто-то подметал снег. Ынсо сложила одеяло, открыла дверь и вышла из комнаты.
Холодное зимнее утро. Все вокруг было ослепительно бело, видимо, когда легла спать, с вечера и всю ночь до самого рассвета валил снег. Выйдя на мару, встала на цыпочки: во всей округе и вдали за их низкой оградой, на крышах домов и в проулках лежали ослепительно-белые сугробы. Да и сейчас снегопад не прекращался, и ветер кружил снежные хлопья, которые покрывали голову Ису, подметавшего снег во дворе, отчего казалось, что он поседел за прошедшую ночь. С порывом ветра пушистые хлопья, старательно подметаемые Ису, вновь разлетелись во все стороны и кружились вокруг разогнувшегося паренька, оседая на волосах.
«Завтра же в армию, сегодня надо бы ему подстричься». Ынсо посмотрела на брата со спины, вернулась в дом и вынесла меховую шапку:
– Надень-ка вот это.
– Ты уже встала?
– Какое еще «уже»? Я же встала так поздно.
Вдруг Ынсо показалось, что Ису, держащий в руках веник, вот-вот упадет в сугроб, и подошла к нему поближе:
– Может, мне тоже подмести?
– Холодно… Иди в дом или сходи к маме.
Оставив Ису во дворе, Ынсо зашла на кухню.
Снег лежал даже на голове матери, которая только что пришла со двора, вынув из глиняных горшков кочан кимчхи.
– Зачем ты вышла? А ну быстро иди в комнату! Ведь у тебя такой тяжелый был путь.
Мать положила на кухонную доску только что принесенную кимчхи и, нарезая, повторила, чтобы Ынсо вернулась в комнату, но та не сдвинулась с места. Тогда мать попросила зачерпнуть теплой воды из котла и отнести Ису, чтобы тот умылся. Ынсо набрала в большой ковш нагретую воду и снова вышла во двор.
В их деревне всегда обильно выпадал снег в начале зимы. Здесь было привычным, что снегопад шел по три, а то и по четыре дня без остановки. В прошлом, когда Ынсо была еще совсем маленькой, снега всегда выпадало больше ее роста: сугробы были так высоки, что даже в голову не приходило, что их можно убрать.
Из-за сильного снегопада заносило дороги. Но, несмотря на это, она обматывала соломенной веревкой галоши на меху и взбиралась на пригорок, ведущий к школе, а оттуда уже можно было услышать громкоговоритель:
– Из-за большого снегопада уроки отменяются. В школу можно не приходить.
Школьники, раньше других вышедшие из дома и поднявшись на этот пригорок, услышав сообщение о временном прекращении занятий, не возвращались в деревню, а передавали новость всем остальным подходящим школьникам. А потом всей гурьбой, прижав завернутые в платки учебники к груди, катались до покраснения щек на снежных горках и только потом возвращались по домам.
– Нет смысла больше мести. Иди умойся.
Видимо, Ису подумал о том же и, забросив метлу под мару, подошел к колодцу. Ынсо налила в таз для умывания горячую воду и, смешав с холодной, подала брату.
Всю ночь не переставая шел снег, а когда наутро Ынсо вышла из дома, снежные сугробы намело даже на мару. В такие дни отец спал урывками, он вставал ни свет ни заря и, не обращая ни малейшего внимания на бесконечный снегопад, мел двор.
Ей вспомнился отец с огромной бамбуковой метлой в руках. Он прочищал тропинки на дворе, который из-за выпавшего белого снега казался шире. Отец всегда прокладывал три тропинки: одна тропинка вела к колодцу – по ней за водой ходила мама, готовившая нам завтрак; другая была прочищена от земляного порога до ворот – для Ису и Ынсо, которым надо было как-то ходить в школу; третья же вела к туалету. Снега выпало столько, что снегом, который был счищен с этих трех троп, наполовину закрывало хурму, росшую во дворе.
– Давай умывайся, а то вода остынет.
Ису поставил таз с теплой водой перед собой и оглядел двор.
«Неужели у брата был такой острый нос?»
– Почему ты не умываешься? О чем задумался?
– Думаю об отце.
«Да, с папой было беззаботней. Хотя он и был груб с мамой, мы никогда не думали об уборке снега, сколько бы он ни шел…» – Тут Ынсо осеклась, так ничего и не сказав, понимая неуместность своих слов.