– А почему ты тогда здесь написала, что глаза у него открыты?
– Потому что нелегко держать открытыми в снегу глаза.
– И это причина?
– Хм…
– Если так написать, то будет интересней?
– Нет, просто мне так захотелось.
Ису усмехнулся и продолжил чтение.
«…Вдруг она испугалась и резко оглянулась. От внезапного порыва ветра, словно выбирая направление на перекрестке без указателя, метель заметалась, кружась на месте. От страха душа ушла в пятки: перед ней начал всплывать чей-то черный образ, он взметнулся вверх и тут же исчез. Она крепко сжала пакет с мандаринами и бутылкой настойки, замерзшее лицо вспыхнуло и покраснело вплоть до мочек ушей. В секунду раскрасневшаяся, словно алый цветок энотеры, она бросила в снег мандарины и бросилась бежать к большой сосне.
Она еле успела снять штанишки, как ее пробил понос. Изо всех сил старалась не упасть в высокий сугроб, но, потеряв равновесие, вмиг оказалась голой попой в снегу. Как холодно! Все это время кто-то среди белых заснеженных деревьев как будто звал ее по имени. Ерзая в снегу голой попой и дрожа от страха, она озиралась по сторонам. Ей казалось, что где-то с заснеженной дороги на нее устремлены бесчисленные глаза оживших зверей, на которых раньше охотился ее отец.
Спрятавшийся неподалеку от нее фазан вдруг зашевелился, вытащил голову из снега и улетел прочь, хлопая крыльями. Она старалась успокоить себя мыслью о том, что это всего лишь ветер или метель, а может, тот фазан или какая-то другая лесная птица взлетела и сбила снег с веток, но все равно не могла преодолеть свой ужас и еще долго стояла в оцепенении, забыв, что надо бы одеться.
Продолжая пробираться дальше по извилистой тропе, с которой стал виден маленький храм с ветхой черепичной крышей, заваленной снегом, она наткнулась на мальчика, лежащего меж старых сосен, который, как фазан, уткнулся носом в снег. ″Как давно он здесь лежит?″ Его спину уже достаточно припорошил снег, от разноцветной шерстяной шапки, утопающей в снегу, виднелся только помпончик.
– Эй, малыш!
Она попробовала растормошить мальчика, но он даже не шелохнулся. Синие ледяные губы, крепко сжатые кулачки. Попыталась их разжать, но они заледенели намертво. Его закрытые глаза, замерзшие губы и застывшие в кулаке руки напугали ее еще больше. Сердце обливалось кровью. Она сняла с плеч сумку и отбросила в сторону, взвалила мальчика на спину и побежала в сторону храма, пока бежала, потеряла один сапог.
– Эй, малыш!
При каждом ее прыжке взваленный на спину мальчик вяло раскачивался в разные стороны. Заметив деревянные ворота храма, она начала спускаться с лесной тропы, но запнулась и, упав ничком в сугроб, уронила мальчика. Его тело уткнулось в снег и осталось неподвижно лежать. Она скинула с ноги мешающий идти сапог, снова взвалила мальчика на себя и шла по снегу в одних колготках, ноги заледенели, казалось, что она идет по лезвию ножа – так сильно резало ноги. Ей все время приходилось поправлять на себе безжизненно-холодное тело и снова бежать вперед, крепко сжимая руки.
Когда она держала Сухэ за спиной, спина согре-валась.
– Не реви! – успокаивала она свою младшую сестру.
Сухэ была плаксой. Тогда ей самой исполнилось всего лишь семь, но не было и дня, чтобы ей не приходилось носить на себе вечно хнычущую сестру, которая плакала как при виде звезд в ночном небе, так и при виде покачивающихся теней деревьев, она пугалась всего и начинала ныть».
– О, это обо мне! Ты же всегда носила меня на спине!
– Здесь о сестре, а не о брате говорится. Хотя, впрочем, когда ты сидел у меня на спине, мне тоже было тепло.
Ынсо с закрытыми глазами погладила Ису по спине.
«…Ох уж эта Сухэ! – Но спине было тепло, словно лежала на куче соломы. Она смотрела на ночное небо, держа сестру за спиной, и казалось, что к ней скатывалась холодная яркая звезда и нашептывала свои истории.
Она опять почувствовала, как прихватило живот. Неужели все, что она может вспомнить, – это понос? Казалось, прошлое похоронено, но стоит лишь подумать о маме и Сухэ, о внезапном прощании с ними на этой дороге, как у нее начинается понос. Как будто он живет где-то глубоко внутри и вдруг резко вырывается наружу.
– Надо же, угораздило! – цокая языком, сказала постаревшая тетя, снимая мальчика с ее спины и укладывая у печки. Женщина смочила полотенце в горячей воде и протерла его лицо. Грубая, растрескавшаяся кожа, обмякшее ушко. Ноздри его плоского носа казались такими узкими, что можно было только удивляться, как он дышит. Пухлые губки. Брови настолько редки, как будто их нет. Когда тетя обтирала личико полотенцем, его брови растрепались. Спустя некоторое время щеки мальчика порозовели и появилось слабое дыхание. Только тогда она смогла вздохнуть с облегчением: