– Ты знаешь мальчонку?
– Человек – это ведь нечто – сколько в нем силищи! Все может. Ты и сама знаешь. Речь о семействе Чульхо. Говорят, будто прошлым летом к ним попросилась переночевать торговка изделиями из бамбука из города Тамян. С ней был и ребенок. Ну, переночевала, а наутро сбежала. Люди спохватились, глядят, а ребенка-то она одного оставила. Чужая душа – всегда потемки. Как же можно уйти, оставив родного ребятенка, которого носила столько под сердцем, как ненужную поклажу?
Старуха протянула руку и пощипала мальчика по раскрасневшейся щеке. Протертая горячим полотенцем кожа лишь казалась мягкой и гладкой, а на самом деле, растрескавшись на холоде, она была шершавой и грубой.
– Кто ведает, что было на самом деле. Мальчонка, слоняясь с матерью от дома к дому и продавая вещи, видимо, так устал, что, проснувшись, даже матери не спохватился. Вчера он у нас ночевал. А у нас были приготовления к поминкам твоего отца. Пока мы тут суетились, мальчонка-то и убежал в деревню, по снегу-то…
Старуха стянула с мальчика шапку, расстегнула пуговицы сильно поношенной, покрывшейся катышками, выцветшей, всю в пятнах куртки, и тонкая шея мальчика, вся почерневшая от грязи, бессильно откинулась набок. На внутренней стороне старой куртки – на скатавшемся в пучки ворсе – начал таять прилипший снег, и одежда отсырела.
– Не пойму, а что это у тебя с ногами-то? Куда обувку-то дела? Ай-яй-яй! На голую ногу, что ль, прибежала?
– Да нет, не совсем. Я в колготках…
– Ой, и что, тепло ли тебе в них? Верно, у тебя на роду написано быть с этим дитем. Он бы и сгинул навеки в этом нелюдимом месте, если бы ты его не нашла. Твой дядя сейчас растапливает печь на заднем дворе. Я лишь тебя ждала. Иди скажи ему, что пришла. Только обуйся, что ли.
Она повесила куртку мальчика на настенную вешалку и вышла на мару.
– Эй, снег хоть отряхни! – голос старушки, сидевшей в соседней комнате, хоть и вылетел вслед за ней сквозь открытую дверь и раскатистым эхом разнесся по заснеженной тропе, по всему лесу, но до нее долетел приглушенно, словно вернувшись издалека.
Не думая ни о чем, кроме как о мальчике, она посмотрела на двор, расчищенный от снега, несмотря на продолжающийся снегопад. Он был так чисто выметен, что если бы не гора снега возле глинобитной ограды и не снежные, виднеющиеся вдали поля у подножия сопки, то показалось бы, что снегопад обошел стороной их двор.
Она вытащила из-под крыльца аккуратно поставленные меховые ботинки тети и прошла на задний двор, волоча их ногами. На глиняной ограде лежала черепица, придававшая вид старинного замка, но сейчас под толстым слоем снега черепицы совсем не было видно.
– Дядя, это я пришла!
Перед бамбуковыми зарослями сидел, наклонившись к печке, старик и подкладывал в нее дрова. Он не услышал приветствия и продолжал ворошить огонь в печи, когда она села рядом, испугался:
– А-а! – вскрикнул и отскочил от нее. – Приехала, значит?
Отложил полено в сторону, протянул к ней свою дряхлую, как старый пень, руку и прикоснулся к ее лицу. «Бедненькая!» – всего лишь погладил по щеке, а она словно услышала тяжелый вздох старика.
– Не было такого, чтобы ты не приезжала к нам хотя бы раз в году. Я каждый год жду, когда ты приедешь, и, когда вот так стоишь рядом, только тогда понимаю, что это правда. Третий день снег все идет и идет, я уж было подумал, что тебе можно и не приезжать в этом году вовсе. Все переживал: неужели не приедет? А в душе все ждал и надеялся. Уже с самого утра ожидал, еще не позавтракал и все глядел на тропу… Снег все валит и валит, тебе не холодно?
– Нет, не холодно.
– Говорят же, что, когда состаришься, живешь воспоминаниями. Как было бы хорошо, чтоб твой отец не умер так рано… Сейчас и мне уж надо готовиться помирать… Почему-то частенько перед огнем вспоминаю о твоем отце…
Молчание.
– Раз уж судьба так быстро забрала твоего отца, видать, он был там нужен… Страсть к охоте погубила его. Хотя, что и говорить, он до мозга костей был охотником. Собираясь в горы, даже не умывался и не переодевался, говорил, что дикие звери тут же учуют запах мыла, чистой одежды и разбегутся.
Лесной он человек – настоящий леший, всем лесным тварям родным был! Хоть и не признавал он себя лесным зверем, но все время твердил: чтобы поймать дикого зверя, надо самому диким зверем стать – видеть как тигр, летать как птица… И как-то сказал, что ему и дикий кабан нипочем, что он убьет самого медведя! До сих пор я, как услышу тяжелые шаги крупного зверя, так душа в пятки уходит.