Когда, трепеща от страха, прятала купленные втайне от тети прокладки, когда видела в зеркале свои подмышки и начинала их брить, а щеки горели при этом от смущения, тогда остро ощущала обиду и ненависть к матери, и слезы застилали глаза, и она рыдала…»
– Сестренка, ты спишь?
– Нет.
«Она вышла с горной тропы, раскисшей от тающего снега, и озадаченно остановилась перед шоссейной дорогой: вдалеке мальчонка, наклонив голову, ковырял ногой землю. Оказалось, что все это время он не отходил от нее и следовал за ней по пятам.
На лбу ребенка белели толстым слоем наклеенные пластыри. Пока она три дня лежала в храме из-за полученной при пожаре травмы, мальчик постоянно был рядом с ней. Все эти три дня он даже не подходил к превратившемуся в развалины сараю и спал в обнимку с ней в комнате.
«Так что же все-таки такое ″наперекосяк″?» – как-то ночью снова спросил он.
Сегодня утром, уже собравшись к отъезду, она вышла на мару, но не нашла своих сапог.
– Странно… Я отлично помню, как помыла их и поставила сюда…
Старику пришлось обойти вокруг всего храма, только тогда мальчик вытащил сапоги из снежного сугроба у глинобитной ограды. Видимо, он специально спрятал их в снег, чтобы она никуда не смогла уехать. А потом он самым первым встал у ворот, чтобы проводить ее в дорогу.
– И когда ты еще к нам приедешь? – загрустил дядя.
На горной дороге дядя распрощался с ней, а мальчик, словно верный щенок, поплелся следом, как за хозяином, и не отставал.
– Ну все, хватит! Возвращайся! – обернувшись, сказала она.
Мальчик притворился, будто пошел обратно в деревню; сделав несколько шагов вперед, она опять оглянулась и увидела, что мальчик шел по ее следу.
– Я же сказала тебе, возвращайся! – крикнула она и пошла дальше. Потом снова обернулась – ребенок еще бежал за ней. – Что я тебе сказала?! – в этот раз сердито прикрикнула она.
Мальчик сразу же поник, повернулся и пошел назад. Однако тут же оглянулся.
– Уходи! – не двигаясь с места, грозно приказала, и ребенок, словно испугавшись, бросился бежать в сторону деревни. ″Должно быть, сейчас он точно уйдет″, – понадеялась она.
Заметив идущий автобус, побежала к шоссе, но оглянулась: вдалеке опять маячил мальчик. Автобус затормозил и остановился перед ней, но тут она замешкалась с посадкой.
– Вы садитесь или нет?! – услышав упрек водителя, села. Заняв место в автобусе, увидела, как смотревший в землю ребенок, отбросив шапку, изо всех бросился бежать за автобусом. Он кричал:
– Ну останьтесь хотя бы еще на одну ночь! И потом уедете!
Автобус завелся и тронулся прежде, чем мальчик достиг его.
Кажется, это было летом. Она сидит за спиной у дяди и прислушивается к шагам идущих впереди мамы и Сухэ и все время трет глаза тыльной стороной ладошки, наверное из-за того, что солнечный свет, пробивающийся сквозь сосновую хвою, сильно режет глаза. А может, это было даже поздней весной. Может быть, вовсе не из-за солнечного света тогда жмурилась, возможно, это из-за маминой такой воздушной голубой жилетки, а может, из-за слегка выглядывающей из-под жилетки маминой кожи цвета тыквы-горлянки.
Как она горячо желала, чтобы горькое и до смерти пугающее чувство брошенной и ненужной матери навсегда сгинуло в небытии и больше никогда не возвращалось! Чтобы оно навеки покинуло ее, чтобы даже путь к нему зарос лесным мхом и затянулся паутиной, чтобы больше никогда оно не напоминало о себе.
Они шагали все по заснеженной горной тропинке с тяжелой ношей на душе. Мама заговорила:
– Как ни крути, а важно устроить свою жизнь, поэтому и уходим… – Мама не договорила и оглянулась.
Из-за дядиной спины она не видела, куда точно был обращен взгляд мамы, крепко сжимавшей руку Сухэ, то ли на дядю, то ли на нее – глаза матери, как полоумной, суетливо бегали из стороны в сторону и так и не задержались на ней.
– С сегодняшнего дня эта малышка – моя дочь. Не беспокойся и не приходи больше за ней. – Дядя сердито насупился и замолчал, и еще крепче прижал руками у себя на спине. – Грешная твоя душа… Возвращаться сюда будет тяжело, но ты так захотела, поэтому терпи… – Дядя остановился. – Не говори ничего. Забудь это место и живи.
Мать и Сухэ постепенно стали удаляться от них. Как только на горной тропе воцарилась тишина, она стала упираться ногами в дядю, пытаясь вырваться из крепких, как веревка, рук. Но, как бы ни рвалась, дядя не отпустил ее, как бы ни кричала, ни мать, ни сестра даже не обернулись.