По привычке посмотрела на свои окна на седьмом этаже: в окнах рядом горел свет, а между этими ярко освещенными окнами проглядывали два темных окна – это были окна Ынсо и Хваён.
От холода Ынсо поежилась. Хотя стояло лето, под дождем было холодно. Может, поэтому свет, струящийся из освещенных окон, показался еще теплее, а темные окна стали еще холоднее. В дни без дождя на них виднелись тюль или опущенные бамбуковые занавески, но сейчас все окна были закрыты, и потому свет в них казался еще более манящим.
В каком-то окне зажегся свет, Ынсо присмотрелась и увидела только тень от абажура. Кто бы ни зажег свет, какие бы ссоры ни происходили за теми окнами, снаружи свет в окнах казался весьма дружелюбным.
«Дружелюбным? Да, конечно, дружелюбным».
Ынсо шла к своему подъезду, а промокшая насквозь юбка путалась в ногах, приходилось с каждым шагом отрывать ее от себя.
Свет в окнах всколыхнул осевшую на дне сердца тоску и отчетливо высветил его глубины, покрытые, как пылью, толстым слоем тоски.
В детстве в Исырочжи зажигали свет только два раза в день: на рассвете, когда начинали готовить завтрак, и на закате солнца, когда готовили ужин. Только два раза. Ису, который иногда имел привычку подремать до ужина, когда Ынсо зажигала свет, просыпался и порою путал надвигающиеся сумерки с ранним утром. Бывало так, что, ужиная, он думал, что завтракает, потом собирал свой портфель и шел в школу. Ынсо, разыгрывая его, говорила вслед: «Хорошего дня! Пока!» Ису, ничего не подозревая, выходил за ворота, шагал по дороге в сторону школы, но вдруг приходил в себя и возвращался домой, бурча: «Неужели все еще вечер?».
В Исырочжи, когда зажигали огни, свет приближающегося рассвета и свет сумерек были так похожи. Свет, зажженный на рассвете, тушили, когда начинало светать, а свет, зажженный во время заката солнца, тушили, когда в округе наступала кромешная тьма. Хотя время, когда выключали и включали свет, было совершенно разным: утро и вечер, – освещение было абсолютно одинаковым.
По этой же причине только один-единственный раз, когда вернулась мать, Ынсо плакала…
Неутешные слезы в тот час, когда нельзя было отличить света утра от света вечера, текли из нее рекой. Произошло это за день до весеннего школьного пикника.
Сидя на мару, Ынсо с беспокойством поглядывала то на небо, думая: лишь бы завтра не пошел дождь, то на мать, которая мыла рис около колодца, и как-то незаметно заснула. А когда проснулась, мать сидела на краю мару и зажигала фитиль керосиновой лампы, приподняв стекло. За ее спиной все было серо и туманно.
Ынсо подумала, что ночь она проспала и настало утро. Обрадовалась, что дождя нет, и засобиралась в школу. Схватила приготовленную сумку для пикника и чуть было не выскочила за ворота, как ее окликнула мать. Ынсо уже была посреди двора, она обернулась, посмотрев назад: мать уже зажгла лампу и встала на ноги:
– Еще не утро. Ты всего лишь немного поспала, сейчас только начинается вечер.
Ынсо огляделась вокруг: «Ах! И правда, свет сумерек не отличишь от света рассвета!»
Ынсо растерянно стояла посреди двора, держа сумку для пикника, и смотрела на мать, в руках которой горела керосиновая лампа.
Когда мать вернулась домой после продолжительного отсутствия, она изо всех сил старалась во благо семьи, но Ынсо только наблюдала за ней со стороны. Когда мать звала – подходила к ней, когда не звала – сидела вдалеке от нее. Даже после того, как Ынсо убедилась, что мать больше не собирается их покидать, она все равно вела себя по-прежнему. Почему-то она не могла подпустить мать к себе. Только один-единственный раз, в тот самый день, Ынсо бросилась к ней и обняла.
«Как же так! Время начала рассвета и начала сумерек так сильно похоже!»
Ынсо в порыве грустного сожаления бросилась на свет керосиновой лампы в руках матери и не познала того, что ей никогда не суждено было знать.
«Да, свет огня дружелюбен».
Ынсо направилась к лифту, но обернулась на улицу. Казалось, что дождь и не думал прекращаться. Скорее всего, он будет лить всю ночь напролет. Деревья от дождя шелестели и качались. Машины, утром уехавшие, вернулись на ночь и стояли под этими шелестящими и раскачивающимися деревьями.
Ынсо отбросила сумку для пикника, подбежала к матери, обняла ее за талию и заплакала навзрыд. А мать только стояла и смотрела на нее сверху вниз.
«Ах, если бы она наклонилась ко мне и обняла меня тогда… Если бы обняла, неужели мне стало бы лучше? Неужели?»
Слезы Ынсо мгновенно высохли, когда она осознала, что мать осталась неподвижна – она как стояла, так и продолжала стоять с керосиновой лампой в руках. У Ынсо промелькнула мысль: «Я одна обнимаю ее», – от этой мысли она быстро разжала руки на талии матери и посмотрела на огонь керосиновой лампы.