«До сих пор помню то расстояние между стоящей на мару матерью, с керосиновой лампой в руках, мной и сумкой для пикника посреди двора.
Помню, как я бросила сумку и подбежала к матери, а она так и продолжала стоять с лампой. Неужели, если бы она в тот момент поставила лампу на пол и обняла меня, я не была бы так холодна с ней?
И что только не придет мне в голову! – Ынсо передернула плечами и выпрямилась. – А был еще один случай, когда я плакала, уткнувшись лицом в колени матери. Тогда это тоже было из-за света».
В тот зимний день валил крупный снег. Он шел так густо, что полностью заслонил зимнее солнце. Ынсо возвращалась домой по новой дороге, и дорога казалась такой бесконечной, такой долгой. Пронизывающий ледяной ветер со снежной завесой дул так сильно, что щеки заледенели.
Переулок, ограда, двор, снежные сугробы, а поверх них еще сугробы и с ног валящий ветер. Было так холодно, что Ынсо, вбежав в дом, проскользнула сразу на кухню, где мать разводила огонь. Мать взяла в свои руки ручки Ынсо и протянула их к печке, бормоча:
– Ойго, какие ледышки! – потом подкинула еще веток. Ветки загорелись ярким пламенем. Я до сих пор помню тот огонь.
– Огонь прозрачен, как вода… Что такое я говорю? – мать сама удивилась нечаянно выскочившему неуместному сравнению и улыбнулась. В улыбке ее лицо исказилось.
«Да, прозрачен. Если долго на него смотреть, то видно все, как в воде. В качающемся пламени может высветиться лицо, по которому скучаешь, можешь увидеть отдельные эпизоды и то, что часто отбрасываешь на задний план. Если долго сидеть перед огнем, душа раскрывается, и можно заглянуть во все ее укромные уголки».
Пока мать держала красивые гладкие ручки дочери перед огнем и перебирала каждый ее пальчик, маленькая Ынсо вдруг уткнулась в колени матери. Мать ворошила ветки, трещавшие в огне, а слезы малышки промочили подол юбки…
Ынсо встряхнула головой. Почему-то каждый раз, когда она думала о матери, она вспоминала розы, которые всегда пышно цвели около колодца; вспоминала уток, куриц, собаку, которые портили эти розовые клумбы, сколько бы их ни гоняли.
Мать притянула Ынсо поближе к себе и про-шептала:
«Извини. Прошу, извини».
Если бы мать только не сказала этих слов! Если бы не сказала, Ынсо смогла бы быть теплее к ней. Но как только она услышала слова извинения, душа, совершенно растаявшая перед теплым огнем печки, снова закоченела. Мать, чувствуя, что дочь не может ее простить, не зная, что с этим делать, просто сказала «извини».
Но в тот миг Ынсо четко почувствовала эту дистанцию отчуждения и горечь обид – мгновенно подняла лицо с ее колен, оттолкнула мать и закрылась в своей комнате, а после этого случая уже ни разу не прикоснулась к ее рукам, лицу и коленям.
«В конце концов, за что ты просила прощения?»
Ынсо, раздражаясь, что приходится постоянно поправлять липнущую к ногам юбку, усмехнулась: «Да! А за что было извиняться-то? За то, что так бессердечно закрыла свое сердце? Я хотела приблизиться не к чужому человеку, а к своей родной матери… Хотела прикоснуться…
Как горько и обидно, что люди, которым еще бы долго жить вместе, из-за какого-то пустяка не могут взять друг друга за руки и посмотреть в глаза, а потом вдруг расходятся навсегда!»
«О чем только не думается! – Ынсо посмотрела на часы, было уже десять. – Сэ, наверное, все еще на вокзале».
Мысли о прошлом не оставляли ее в покое, тогда она, чтобы отвязаться от них, стала смотреть в окна:
«Свет в окне».
Она посмотрела на свое окно без света, и оно показалось ей чужим. Ей нравилось смотреть на освещенные окна. С какого-то времени, выходя из дома, она стала специально оставлять свет включенным. Иногда, даже войдя в лифт, думала: «Не забыла ли я оставить свет включенным?». Возвращалась, чтобы проверить, и только тогда уходила.
Когда приходилось поздно возвращаться домой, Ынсо даже подпрыгивала от радости, видя в своем окне свет, пусть ею и включенный. В тот момент она понимала чувства спешащих домой людей, которые несут угощение для домашних.
Но потом перестала включать свет, выходя, – больше не хотелось обманывать свое сердце. Если вначале ее глаза горели, когда она смотрела на освещенное окно, стараясь не помнить, что сама оставила свет включенным, то вскоре она перестала этому радоваться: «Да это же я включила свет…»
Свет – это что-то теплое, ему радуются, ведь для кого-то его включили. А если его включать специально перед выходом, это производит впечатление другого рода – ощущение пустоты.