Откусила от бутерброда, проглотила.
— А ты? — спросила я Эльсу, которая — как я только сейчас заметила — ничего не ела и не пила, только водила ложкой взад-вперед по тарелке.
— Нет, — ответила она безжизненным голосом, — не припоминаю.
До меня наконец дошло, что дело было не в усталости и не в плохом настроении. Ей было плохо. Очень плохо. Мне стало стыдно. Я уронила бутерброд на поднос.
— Эльса, прости меня.
— За что? За то, что у тебя хватает сил сохранять оптимизм? В этом нет ничего плохого.
Я замолчала. Я просто не знала, что сказать. Поэтому я просто накрыла своей рукой безвольно лежавшую на столе левую руку Эльсы. Правой она намертво вцепилась в ложку. Эльса зажмурилась и склонилась над тарелкой, челка упала ей на глаза. Рука была ледяной. И эта ледяная рука дрожала.
— Все хорошо, — я попробовала повторить то, что сделали вчера Майкен, Алиса и Юханнес. — Все хорошо, Эльса.
Теперь ее била мелкая дрожь. Она начала всхлипывать. Я продолжала сжимать ее руку, приговаривая «все хорошо, Эльса», потому что просто не знала, что еще сказать.
Все остальные — те, кто завтракал, или читал газету, или болтал с друзьями, или просто молчал, да и официантки, которые то вносили, то выносили тарелки, то вытирали столы и подливали воду в чайник, — начали обращать внимание на Эльсу. Кое-кто отложил газету и снял очки, другие поставили чашки на стол и отодвинули тарелки. Разговоры стихли. Официантка застыла с блюдом нарезанной папайи в руках. Все взгляды теперь были устремлены на нас, но никто не вскочил с места, не подошел спросить, что случилось. Они только смотрели. Они ждут, поняла я. Они ждут, чем все это закончится. Когда Эльса больше не смогла себя контролировать и всхлипывания перешли в рыдания, они принялись вставать — один за другим. Сначала поднялся один, потом другой, за ним — третий. Официантка отставила поднос в сторону. Внезапно вокруг Эльсы собралась целая толпа людей. Они стояли и гладили ее по спине, плечам, рукам… Чтобы поддержать и утешить.
9
Все магазинчики и мастерские теперь были открыты. Люди занимались всем, что имеет отношение к растениям и композициям из них. Галерею заливал солнечный свет, высвечивая пылинки, кружившиеся в воздухе. Пахло цветами и пряностями.
В зимнем саду было тепло, градусов двадцать шесть на солнце. Мы с Эльсой шли молча, прислушиваясь к пению птиц и жужжанию пчел. Белочка прыгала с ветки на ветку, иногда замирая с оранжевой шишкой в лапках, чтобы потом ловко махнуть на соседнее дерево. Мы прошли оливковую рощу, розарий и вошли в апельсиновую рошу, где белые цветы наполняли воздух восхитительным ароматом. За ней простиралась лужайка, на которой лежали люди — кто читал, кто просто отдыхал. Мы обошли лужайку, прошли мимо родников, фонтанов, зарослей дикого винограда, полюбовались бугенвиллеями, клематисом, розами, жимолостью, душистым горошком, и вышли к саду Моне. Там, перед клумбой с незабудками, розами и красными тюльпанами, Эльса вдруг остановилась. Мы стояли как раз на месте розового дома. С другой стороны клумбы начинался садик с пестрыми клумбами и посыпанными гравием дорожками Эльса растерянно оглянулась по сторонам и воскликнула:
— Но… я же здесь была! Не здесь, но… Я была там… с хорошим другом. Он пригласил меня поехать с ним. И у нас была та книжка… ты знаешь, та, детская… Мы прочитали ее вместе дома… мы… вот почему мы туда поехали… сюда.
Щеки у нее горели. Видно было, что эти воспоминания ее очень взволновали.
— «Линнеа в саду художника» — кажется, так она называется, — сказала я.
Она ничего не ответила, просто пошла вперед, и я поспешила следом, под хруст гравия под ногами и в окружении тех самых ароматов, которые так пленили меня прошлой ночью. Мы прошли в подземный туннель к пруду и вышли к зеленым скамейкам в тени деревьев. Эльса упала на одну из них, я присела рядом. Она сидела очень прямо, не касаясь спинки, взгляд был устремлен на пруд с лилиями. Она молчала. Я тоже. Я хотела было спросить, как она себя чувствует или не хочет ли рассказать о женщине, с которой она ездила в Гиверни, но что-то меня удержало. Через какое-то время она вздохнула, откинулась на спинку и скрестила ноги. Потом распрямила плечи и снова превратилась в прежнюю Эльсу. То же бледное лицо, тот же настороженный взгляд из-под челки.
— Странно, — сказала она, — он совсем как настоящий.
— Да, — согласилась я.
— Настоящий… и такой… романтичный, — сказала она прежним, апатичным, на грани иронии голосом. — Наверно, они этого и хотят. Чтобы мы так думали. Романтика. Вечное лето.