— Разумеется, эксперимент прерывается, — продолжила она. — Вам предложат участие в других исследованиях.
Мы испытывали противоречивые чувства. Это вообще свойственно человеку, и особенно когда выясняется, что жизнью он обязан лишь счастливому случаю: ведь только по случайности мы попали в группу, принимавшую плацебо. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел в оцепенении, других трясло, они стучали зубами, тупо уставившись в пространство от шока. Им, разумеется, оказали помощь. У кого-то случилась истерика, и их немедленно отправили к психологам. Мы с Леной сидели спокойно, крепко держась за руки. Только это помогало сохранять присутствие духа.
После смерти Шелля шефство над библиотекой взяла на себя Виви. Она была довольна, и не она одна: мало кто скучал по угрюмому Шеллю. Он вечно ныл и жаловался, почти не имел друзей, и его быстро забыли. Тем более что Виви так уверенно держалась в библиотеке, словно всю жизнь там проработала, расставляя книги и диски по полкам, принимая заказы, выдавая ноутбуки, скачивая электронные книги и болтая с посетителями. Через пару недель все вообще забыли о том, что Шелль когда-то существовал, и не умри он при таких скандальных и трагических обстоятельствах, вряд ли кому-нибудь вообще пришло бы в голову его оплакивать.
18
После инцидента со смертельным лекарственным препаратом нам с Эльсой в первый и последний раз представилась возможность участвовать в исследовании вместе. Это был психологический эксперимент, с помощью которого требовалось выяснить, существует ли природный, генетически заложенный родительский инстинкт, и если да, то одинаков ли он у мужчин и у женщин. «Ненужные» прекрасно подходили для этого эксперимента, поскольку ни у кого из нас не было опыта рождения или воспитания ребенка.
Первые дни мы сидели в специальных аппаратах, сканирующих мозг, которые измеряли наши реакции, пока на нас опробовали разные вещи, связанные с детьми. Сначала показывали фотографии детей разного возраста, потом включали записи с детским смехом, звоном погремушек, плачем младенцев. Затем к носу подносили губки с искусственно созданным запахом каши, детского талька, грязных пеленок и отрыжки. Дальше шли картинки разных опасностей, сопровождавшиеся запахами и звуками: раскаленная плита, пожар, дым, бассейн, крутые лестницы, осы, рычащие собаки, острые предметы, оружие, ядовитые вещества, неприятные мужчины, предлагающие детям конфеты, детское порно и тому подобное.
Пришлось заполнять бесчисленные анкеты и разыгрывать сценки. Нас разбивали на группы для обсуждения различных проблем. Это продолжалось две недели, но самое большое потрясение мы испытали в предпоследний день, когда вошли в лабораторию № 2, где проходил эксперимент, и обнаружили там целую кучу самых настоящих детей. Их было штук двадцать, самых разных возрастов — от полутора до шести лет, — и мы должны были играть с ними, разговаривать, кормить, менять им подгузники и переодевать.
Мы с Эльсой несколько часов играли с четырехлетней девочкой и полуторагодовалым мальчиком. Построили домик из стола, подушек и покрывала и организовали чаепитие с тортом для кукол, но потом на нас напали террористы и всех поубивали. Затем девочка решила, что мы были только ранены, поэтому пришлось поиграть в больницу, где нам наложили пластыри и повязки, и мы снова продолжили игру в куклы. Но тут понадобилось прерваться, потому что мальчику вдруг срочно захотелось в туалет. До туалета мы добежать не успели, и поэтому переодевали его из красных штанишек, которые ему так нравились, в зеленые, которые он терпеть не мог. Ребенок начал вопить — и вопил, пока Эльсе не пришло в голову, что это же военные брюки и что как раз пора снова играть в войнушку, и мальчик, которого звали Улав, мигом успокоился. Девочку звали Кристина, и я просто в нее влюбилась.
На следующий день нас развели по маленьким комнаткам, где по одному расспрашивали о том, что мы чувствовали, оказавшись наедине с детьми. В комнатке были только стол, два стула, записывающее устройство и телевизор с проигрывателем. Со мной разговаривала женщина моего возраста, полноватая, со спокойным, уверенным взглядом. В другой ситуации она бы мне понравилась, но не в это утро.
Весь прошлый вечер и всю ночь меня не отпускала ноющая боль в груди и в животе, которую я обычно испытывала, когда думала о Джоке. Борясь со слезами, я отвернулась от Юханнеса в постели, но он, разумеется, понял, что что-то не так, и безуспешно пытался меня утешить. Я не хотела говорить об этом, но у всех врачей был доступ к нашим медицинским картам, и эта женщина знала, что в юности я сделала аборт. Как же у нее хватило совести спросить, как я отношусь к детям, принимая во внимание тот факт, что я сделала аборт! Я отказалась отвечать, и тогда она включила проигрыватель: