— Да. Ты всегда можешь на меня положиться, Кость. Я очень сильно тебя люблю, хотя и не так, как следовало бы.
— Мне пора, Элис. По поводу вещей договоримся позже, — он поднялся со стула, затушил сигарету и направился в коридор, но на полпути остановился. — Только тебе нужно поговорить с Милой и Ольгой. Твоя подружка, кстати, сегодня наведывалась в бюро. Еле выставил, допытывала твой адрес.
— Ты дал?
— Нет. Она бы сразу примчалась к тебе, а я не знал, насколько это уместно.
— Не переживай. Я поговорю с ними сегодня же.
— Хорошо.
Мы попрощались в коридоре. Костя крепко меня обнял, а я с трудом сдержалась, чтобы не разрыдаться. Как только за ним захлопнулась дверь, в груди больно кольнуло, но глаза остались сухими. Я вдруг поняла, что больше не хочется плакать. Внутри образовалась пустота. Странная, непонятная пустота. Не было того чувства вины, что гложило каких-то несколько минут назад, не было злости на себя или жалости к Косте. Наше расставание, несмотря на боль, безусловно правильное решение, а главное — первое, принятое мною самостоятельно. Сознавая это, я почувствовала легкость, словно освободилась от многолетних оков. У меня впереди — целая жизнь, и только я сама в праве ею распоряжаться. Двадцать четыре года, слушая других, я лишь изредка, сгорая со стыда, потакала собственным желаниям. Внимая чужому мнению, как правильно жить, я упускала самое главное — саму жизнь. Но ведь я — человек! Не чей-то придаток, не чья-то собственность! Я дышу, хожу по земле, ем, пью и, главное, чувствую и мыслю.
Неожиданно возникло желание что-то делать и делать самой, не обращая внимания на чье-то мнение и косые взгляды. Достав из морозилки большой лоток любимого шоколадного мороженого, я уселась на подоконник и стала ложкой есть его прямо из тары. Плевать, что сейчас было время обеда, плевать, что не завтракала, а мороженое в таком количестве вредно. Я его хотела, и я его брала! Такая мелочь, но сейчас этот дурацкий поступок стал безумно важным, как сакральный ритуал выхода за привычные рамки.
В таком виде меня и застала мама. Она не стала делать замечание, только недовольно покосилась и молча села за стол, ожидая, когда накормлю ее обедом. Убрав обратно в морозилку мороженое, я налила тарелку супа, поставила разогреваться в микроволновку и ровно села на стул, как примерная дочь. Из-за плохого самочувствия моя несчастная адвокатесса Елисеева пребывала в дурном настроении, которое не могло скрыть даже ее нарочитое молчание. Но горячий обед все же растопил ее заледеневшее сердце. С пятой ложкой наваристого грибного на мамины глаза навернулись слезы.
— Спасибо, детка. Мне жаль, что вчера так вышло.
— Ничего, мам. Я понимаю. Но нужно взять себя в руки. Хорошо? — я осторожно накрыла ее ладонь своей. Так непривычно было пытаться ее поддержать, но стало приятно чувствовать, что больше ее не боюсь. Не было и неприязни, которую испытывала в последние месяцы, когда узнала о мамином поступке. Обида осталась, но потребуется еще много времени, чтобы она исчезла. — Ты же больше не будешь пить?
— Нет, милая. Не могу видеть алкоголь, — опустив взгляд в тарелку, ответила мама.
— Это очень важно, а я… я рядом.
— Спасибо.
— Ты кушай, мам. Я только отойду позвонить.
— Конечно.
Мне нужно было хотя бы пять минут побыть одной, чтобы с новыми силами вернуться к матери и постараться наладить отношения. Пока она ела, я позвонила Ольге и договорилась о встрече с ней и Милой. Нужно было решать все вопросы, пока чувствовала в себе силы. В глубине души я все равно боялась, что снова сломаюсь.
Когда я вернулась на кухню, мама уже поела и даже сама помыла посуду, не оставляя, как обычно, грязную тарелку мне. До самого вечера мы с ней беседовали, обсуждая, что будем делать дальше. Чувствуя передо мной вину, мама поддержала мое решение расстаться с Костей и пообещала быть всегда рядом, когда будет мне нужна. Вот так, когда что-то одно рушится, другое начинает возрождаться.
За целый день мама ни разу не заикнулась об алкоголе, и я приняла это как хороший знак. Со спокойной душой, я оставила ее одну в компании любимых французских комедий.
— Дочь, а ты надолго? — поинтересовалась она, глядя, как я застегиваю босоножки.
— Не знаю, мам. Часа на три. Если буду поздно, не жди.
— И все-таки, что у тебя за встреча в такое время, когда только-только рассталась с Костей.
— Мам, я уже говорила, что она не носит романтического характера, так что не выдумывай, — вздохнула я и поцеловала свою надоедливую матушку.