Маме стало хуже. Она не бросила пить. Кирилл Олегович попросил ее не появляться в бюро, пока она не возьмет себя в руки и не перестанет позорить наше престижное адвокатское имя. Для мамы это стало новым ударом. Я пыталась поговорить с Вороновым-старшим, но он не стал меня слушать, особенно после того, как порвала с его сыном. Он прямо заявил, что теперь я в бюро никто, и должна быть благодарна за право числиться адвокатом. Будь моя воля, уволилась бы в тот же день, но нужно было как-то содержать себя и мать.
Развод моих родителей состоялся. Папа забрал себе все, что планировал, оставив маме лишь крохи. Он хотел тут же выставить на продажу нашу квартиру, чтобы разделить деньги с бывшей женой и окончательно забыть о прошлой семье. Мне пришлось умолять его этого не делать. Нам с мамой некуда было идти, а ее алкоголизм все прогрессировал. С трудом мне удалось достучаться до папиной совести и заставить его временно сдать квартиру покомнатно, чтобы за вырученные деньги лечить маму.
Благодаря Ольге мне удалось определить мать в клинику. Это было недешевое заведение, но с отличными специалистами. На оплату лечения и ушли деньги, которые заплатили при аренде квартиры на Яузском. А сама я переехала на окраину Москвы, где повезло снять комнату в квартире старой одинокой женщины. Переезд занял всего один день. С собой я взяла только одежду и личные вещи. Вся мебель осталась в старой квартире в распоряжении новых жильцов.
Моя новая спальня была похожа на комнату советской старой девы. Здесь было все в лучших традициях социалистической хрущевки: серые, с застывшими подтеками краски, батареи, цветастые обои, ковер на стене и прожженный палас на полу, неровно побеленный потолок и светло-бежевый, покрашенный водоэмульсионкой подоконник с алое вера в горшке. Я аккуратно разложила в скрипучий шифоньер свои вещи и включила фильм на ноутбуке. В последнее время только кино помогало уйти от проблем в чужой нереальный мир.
От моего нового дома до работы было далеко, а по пробкам невыносимо долго, поэтому я пересела на метро. Не рассчитав правильно времени, я приехала в бюро раньше обычного, но была только рада, что не придется идти мимо злорадствующей Лидочки. Рабочий день, как обычно в последние недели, начался с бумажной волокиты.
Забаррикадировавшись в своем кабинете, который стал для меня небольшим спасительным уголком в бюро, где, казалось, все меня ненавидели за то, что бросила Костю, я снова стала архивировать старые адвокатские дела. Очередной будний день мало чем отличался от вчерашнего, так я думала, пока ко мне не ворвалась Мила.
— Что случилось? — нахмурилась я, глядя на ее растрепанный вид.
— Ничего, Алис. Можно побуду у тебя, только не выдавай никому, — на ее глазах заблестели слезы, а нижняя губа неказисто стала подергиваться.
— Что такое, Мила? Кому тебя не выдавать? — я подсела к ней на диван, и девчонка тут же меня обняла.
— Никому не выдавай. Ни охране, ни этой мерзкой секретарше, ни Викингу.
В последнее время мы с Милой стали реже видеться. Начался учебный год, и, как я думала, девочка ушла с головой в учебу или обычные подростковые тусовки. Она заходила изредка и ненадолго. Мы вместе обедали, пили кофе или гуляли по парку возле бюро после работы. Я знала, что каждый раз она обязательно заглядывает к Воронову, но никогда не интересовалась, зачем. Тот наш разговор о Косте на нее не подействовал, но большего я сделать не могла.
— Мила, что ты сделала? Признавайся.
— Ничего я не сделала. Просто открылась ему, вот и все. А он… он… наорал, высмеял меня и выгнал. Когда я отказалась уходить, позвонил этой силиконовой дуре и попросил ее вызвать охрану. Тогда я и прибежала к тебе…
— Мил, но…
Договорить я не успела, потому что по внутренней линии бюро раздался звонок. Я подошла к телефону, и моя маленькая подружка одними губами прошептала: «не выдавай».
— Элис, эта девчонка прячется у тебя? — прогремел грозный Костя, а у меня гулко застучало сердце от его обращения, которое я так давно не слышала.
— Костя, что случилось? — в тон ему ответила я. Пусть идея Милы казалась мне абсурдной, но так поступать с девочкой, которая открыла свои чувства — бесчеловечно. В свое время я тоже натолкнулась на стену, когда сделала признание, но во всяком случае, над моими словами не смеялись.
— Ничего не случилось. Будь добра, сделай так, чтобы Мила больше не появлялась в бюро! — отчеканил он.