Рина привалилась спиной к прохладной стене и, слушая, как гулко стучит в груди растревоженное сердце, думала о Кафке. «Сходить, что ли, проведать его?» - мелькнула заманчивая мысль. - «Нет, будет потом думать, что я за него волнуюсь и готова уже рухнуть в его объятья. Черта с два. Зеро пусть тебя жалеет, дохляка!» - с раздражением отгоняя навязчивые желания, решила командир. - «Переживёт как-нибудь, ведь не первоклассник уже». Рина ни к селу ни к городу вспомнила, как рыдал маленький Андрей вечером, когда никто не пришёл за ним. И за другими детьми тоже. Выживших родителей было так мало, что воспитатели и няни в тот день не пошли домой. У многих и домов-то не осталось. Кто смог, привели своих детей в сад, убрали осколки окон, уничтоженных взрывной волной, и несколько недель жили прямо там, на работе, пытаясь подарить осиротевшим малышам хоть малую толику надежды, которую сами безвозвратно утратили. Многие потом уехали в другие города, надеясь избежать атак протуберанцев, но от Эрайнаико́ было не спрятаться. Они возникали то там, то тут, превращая целые кварталы в руины, пока люди не нашли способ бороться с ними.
Отгоняя жуткие воспоминания, Рина провела рукой по лицу, будто снимая липкую паутину. «Нужно идти», - сказала она строго самой себе, – «нечего тут прохлаждаться и жалеть себя. Что было, то прошло. Мы уже не дети, на наших плечах ответственность. Ишь, нюни распустила. "Алопеция на фоне стресса", тьфу, слабачка. Руки-ноги на месте, нечего, значит, ныть и жалеть себя. Тряпка». Девушка, чувствуя, что скорбь по погибшим завладевает ей, затуманивает разум и разрывает душу, сжала кулак и со всей силы вмазала себе по лицу. «Разрыдайся ещё мне тут. Бесполезный командир, жалкое подобие», - ругала себя Рина, но битва с внутренним ребёнком уже была проиграна. Слёзы душили её, и рыдания вот-вот грозили вырваться наружу, заполнить гулкий коридор. Предстать перед жнецами в таком виде значило опозорить себя, и девушка сделала то единственное, что оставалось ей в этот миг - ввалилась в кабинет генерала, далеко от которого не успела уйти.
Семён Григорьевич говорил по телефону, когда дверь кабинета распахнулась и на пороге возникла Рина, размазывая по щекам потоки слёз. Он коротко бросил в трубку: - «Перезвоню», - и быстро подошёл к девушке, обнял её за плечи и втянул в кабинет, плотно прикрыв дверь. Молча генерал проводил её к окну и усадил за стол, налил стакан воды, поставил перед ней и отошёл к шкафу, плотно заставленному объемными папками. В бумажных документах в век цифровых технологий не было никакого смысла, но эти никому ненужные бумажки служили единственной нитью, связывающей генерала с далёкими счастливыми днями, когда жизнь была относительно мирной, текла своим чередом, вселенная подчинялась привычным законам бытия, а в будущее люди смотрели уверенно и с надеждой. Когда жива была его семья.
Увидев Рину впервые, генерал оторопел. Девушка была так сильно похожа на его погибшую дочь, едва успевшую окончить школу, поступить в институт и строившую грандиозные планы на жизнь, что Семён Григорьевич, не сдержав чувств, схватил её и обнял прямо на плацу во время отбора. Атмосфера в рядах жалких остатков армии давно уже царила далеко не военная, поэтому сам по себе поступок генерала никого не смутил. Да и удивляться было нечему, каждый выживший в этом городе потерял немало родных, и залечить душевные раны не представлялось возможным. Рина тогда хоть и опешила от неожиданного поступка старого вояки в неизменном своём вытянутом свитере, но с благодарностью приняла нежные объятья, которых не ощущала уже очень давно. На секунду ей показалось, что кто-то родной и бесконечно добрый, сильный, заботливый, окутал её лаской и теплом, укрыл от ужасов нового мира и подарил ощущение покоя, будто погибший отец протянул руку из небытия и коснулся нежно её души.
После этого Рина, назначенная по личной инициативе командиром, частенько заходила к генералу просто поговорить. Эти тихие, уютные беседы ни о чём сблизили их, позволяли ненадолго забыться и представить, что погибшие близкие всё ещё рядом. Рина иногда пекла на общей кухне ароматное печенье, как учила её мама в далёком детстве, кормила им весь свой этаж и немного всегда оставляла для Семёна Григорьевича. Потом заваривала в его кабинете вкусный чай, угощала генерала печеньем, рассказывала о детстве, а тот довольно ухмылялся в усы, выбивал для отряда Рины снаряжение вне очереди, распоряжался об усиленном пайке для раненых, выполнял другие мелкие просьбы. Казалось, мир для генерала сузился до одного маленького отряда жнецов, хоть это и было неправильно. С другой стороны, весь мир стал неправильным, уродливой версией себя, жестоким полем брани, забиравшим жизни молодых ребят пачками.