— Хам! — просипел мэр и вывернул, наконец, свой локоть. — Теперь понимаю, почему вас выперли из Москвы.
— Проехали, — сказал капитан. — Из вашего городишки переть дальше некуда.
— Россия большая, — гордо сказал мэр, обретая былую основательность, как будто величина России зависела от его личных способностей. И быстро затрюхал прочь. За ним побежал ранний холуй и предусмотрительно открыл дверь служебного черного автомобиля. Что-то сказал, но мэр раздраженно отмахнулся. Секретарь рысью обежал «Волгу» и тоже сел. Взревел двигатель, постучал, поурчал и сошел на нет. Помощник не спеша открыл дверь, ступил на землю и медленно, как-то даже величественно, зашагал курсом на капитана. Подошел. Остановился.
Посмотрел в лицо, не в глаза, нет — в лицо. Сказал, роняя слова, как стальные шары в пыль:
— От вас пахнет.
— Чем? — осведомился капитан, мирно сопя.
— Алкоголем, — прозвучало весьма весомо.
— Хорошо, что не говном собачьим. А то я уж боялся, что пропах, как весь ваш город.
Помощник поперхнулся следующей фразой и совсем не величественно заспешил к автомобилю.
Мальчик
Звонок был для него совершенно неожиданным. Голос Ольги он узнал сразу, несмотря на шум и треск в телефонной трубке. Она просила обменять рубли на доллары, проще говоря, купить у него десять долларов.
— Десять долларов? — переспросил Егор. — Есть, конечно.
Она нетерпеливо сказала: сейчас, сейчас, сию минуту, у аптеки она его будет ждать, да, где он покупал витамины своему барбосу. Все! И бросила трубку.
Егор выкатился в гостиную красный, с вытаращенными глазами, впрочем, на него никто не смотрел — отец безнадежно утонул в экране видика, мать пыхтела в спортивной комнате.
— Пап! — крикнул Егор. — Дай десять долларов!
Отец не выплывал из экрана, где сталкивались, нагромождаясь друг на друга, разновеликие автомобили.
— Сколько?
— Десять.
— Возьми. Не знаешь где, что ли?
Егор знал. В прихожей, когда обувался, его окликнула мать.
— Егор, ты куда?
— Надо, мам. Я ненадолго. — И Алдану: — Не лезь. Сиди дома. Я один.
Выскочил, перепрыгивая через две ступеньки из подъезда и, не дожидаясь автобуса, рванул.
Недалеко. Добегу. Вдруг уйдет, вдруг не дождется Да нет. Дождется. Ей доллары нужны. Наверно, на лекарство. А лекарство для кого?
Кроссовки мягко шлепали, дома взлетали и приземлялись, закатное небо дышало непредсказуемым и, вне всякого сомнения, радостным. Осознание того, что он нужен Ольге, подстегивало и помогало преодолевать земное притяжение — Егор бежал легко и быстро, и легкие не жадничали, поглощали кислород размеренно и спокойно.
— Принес? — встретила Ольга нетерпеливым вопросом, не замечая ни блестящих глаз Егора, ни учащенного дыхания, ни всегдашней при виде ее улыбки.
— Принес.
Она взяла доллары и с интересом стала их рассматривать, переворачивая и так и этак, шурша, пробовала пальчиками.
— У папочки взял?
— Да.
— Конечно. Где же тебе еще взять. А что папочка? Не поинтересовался зачем? Так сразу и дал?
Улыбка сползла с лица Егора.
— Оля, я же для тебя… — Остальные слова не выговорил. Они застряли, неудобные и горячие.
— Не ты. Папочка твой. Старался, зарабатывал. Держи. — Ольга протянула конверт. — Здесь за десять долларов.
Вот оно, непредсказуемое, но совсем не радостное, а обидное и горькое. Руки у Егора не поднимались взять конверт.
— Бери, бери. — Ольга небрежно сунула конверт Егору в карман куртки. — Папочке отдашь, чтобы не ругался.
Сигнал клаксона заставил обернуться обоих. Из подъехавшей синей «девятки» махал рукой отец Егора. Ольга насмешливо взглянула на мальчика.
— Папочка?
— Да.
— Ну, беги к папочке. Он тебя на машинке покатает.
— Я сам могу.
— Ты?
— Я. — Злости не было, но как-то нехорошо, муторно, тоскливо…
— Что ты можешь сам? Что ты вообще без папочки и без мамочки? Что вы все можете без родителей? Ничего!
А вот в ней злость была. Она проступила внезапно, поднялась из глубины, прорвала пленку внешней насмешливости и неприступности.
Что это с ней? Что это с ней? Что это с ней? Он сделал так, как она просила. Чем он ее обидел? Чем разозлил?
— Сосунки! — презрительно швырнула ему в лицо Ольга и вошла в аптеку.
Пискнул клаксон, и растерянность нащупала твердую почву под ногами, неизбежно превращаясь в бессильный выплеск отчаяния, и Егор снялся сразу и побежал, на бегу захлебываясь собственными чувствами, подбежал, ухватился за дверцу со стороны водителя и, торопясь, закричал отцу в лицо: