«Восьмерка» давно уже летела по асфальту, ровно гудел двигатель, и потому так уютно сиделось, не подбрасывало и не опрокидывало на бок. Но вот Егор резко сбросил газ и нырнул под арку, и в следующее мгновение вся его коренастая фигура, казалось, вдавилась в тормозную педаль. Машина остановилась, едва не ухнув в разрытую канаву.
— Дай-ка мне сюда твою добычу, — проворчал Егор, подтягивая с заднего сиденья к себе на колени молчаливого бассета. Убрав длинные уши с ошейника, Егор ощупал широкий ремень, отстегнул пряжку и увидел зеленый глаз индикатора. — Видишь?
— Что это? — взглянула Ольга.
— Радиомаяк. Передатчик. Поэтому магнитола не работала, помнишь?
— Да.
— И поэтому он у нас все время на хвосте висел.
— А сейчас?
— И сейчас где-то рядом. Бежим!
Егор бросил ошейник на заднее сиденье и выскочил из машины, уложив пса на переднее. Но Ольга схватила несчастного Фила за лапы и подтащила к себе. Перехватила длинное туловище, помогая снизу коленкой.
— Оставь собаку! — зашипел Егор. — Через секунду он будет здесь.
— Еще чего, — пыхтела Ольга, уже обегая канаву. — Столько волнений и приключений и все напрасно? Да?
Они оглянулись. Под арку вползал мощный ровный гул немецкого двигателя вместе с ослепительным светом немецких фар.
Автомобили и собаки
Сегодня с утра он имел возможность наблюдать замечательную картинку, озвученную не менее замечательной беседой. Культура отечественная нынче, как балаболит третья власть с утра до вечера изо всех доступных ей рупоров, кучкуется на периферии, в российской, то бишь, провинции, так как изгнана и выкурена она из столицы и полустолицы (отечественная культура то есть) шоу-порно-игорным бизнесом, колдунами и атаманами разнокалиберных конфессий от религии и скользкими латиноамериканскими сказками. Что ж, может быть, так оно и есть, только вот где эти кучки обретаются в этой самой провинции, Бог весть. А картинка выглядела так: папа и мама среднего возраста, а с ними дитя, широкоплечая и толстоногая девица, которой по лицу можно было дать лет двенадцать, а по здоровым телесам и все тридцать. Трое. Тесно стоят на автобусной остановке, внимают главе семейства. Чем не кучка? А? Папа, однако, соловьем заливался, рассказывал про свое путешествие по родному городу после очередной пьянки, когда мужики кучкуются (еще кучка!) с зачерствевшими остатками хилых обедов и паяют на троих. Потом разбредаются по своим берлогам, спотыкаясь, а иногда и падая. Папа рассказывал увлеченно, чуть рисуясь, не без творческого огонька, и — вот что, собственно, привлекло внимание Ключевского — короткие экспрессивные предложения состояли на две трети из махрового русского (какого же еше?) мата. Нет. Конечно, он, Ключевский, был далеко не пай-мальчик в этом отношении и сам мог завернуть так, что в паху жарко становилось, но — к месту, в соответствующих обстоятельствах, остроумно, наконец, или смешно. Но вот так обыденно, рассказывая историю, которая наверняка повторяется еженедельно, если не чаше, рассказывая не только жене, но и дочери… Причем интерес на грубом и похотливом лице дочери был искренним, а смех в соответствующих местах новеллы у всех троих — естественным. И это было самым противным.
Ладно. Какое тебе до них дело? Приехал доживать в эту дыру и доживай. Пей свой коньяк и жуй жвачку прошедших лет. Хорошо еще, что не в форме. Наверно, пришлось бы вмешаться, что-то сказать. Хотя опять же — что сказать? А главное — зачем?
Вот именно — зачем? Зачем он стоит здесь, перед очередным угнанным «жигуленком», едва не опрокинувшимся в разрытую брошенную канаву, в глубине которой мрачно поблескивали обнаженные трубы. Впрочем, да. Это же его теперь работа, угнанные автомобили и пропавшие псы. Тут и хозяин крутится. Не машины, нет. Пса хозяин, лысеющий мужичок с животиком, снизу обтянутым темными джинсами, сверху модной вельветовой рубашкой. Суетится, бегает вокруг капитана, остроносыми туфлями на скошенных каблуках (ковбой, итиомать) месит дворовую грязь. Ноет, перебирая в руках солидный ошейник: