Видела ли Ольга, что с ним случилось? Наверняка видела. Пойдет в милицию? Нет. Не пойдет. Поздно. И у нее ворованная собака. И ей глубоко наплевать на него, Егора. И ей нужны деньги.
— Что ты молчишь, щенок?! — завизжал похожий на гайку. Куда делось пасхальное благодушие? Настроение у толстого менялось непредсказуемо.
Долговязый начал движение в обратном порядке и, когда наконец сел, сказал:
— Значит, ты был не один?
— Да, — застучал зубами Егор. — Я был не один. И она уже заявила в милицию. И вас уже ищут. И скоро будут здесь… — Он запнулся, потому что взгляд упал на окно.
Как же раньше он его не увидел? Маленькое деревенское окошко с кривенькими рамами, с малюсенькой форточкой, с ситцевыми жалкими занавесочками в мелкий голубой цветочек. Вот тебе и обычная квартира…
— Ха-ха-ха! — залился толстый и опять превратился в пасхальное треснувшее яичко.
— Правильно мыслишь, — забасил болт, проследив взгляд Егора. — Мы в шестидесяти километрах от города, в заброшенной деревне. Время — четыре часа утра. Вряд ли кто-то сюда приедет, даже если твоя напарница и заявит, в чем я лично весьма сомневаюсь. И могу дать тебе первый совет на тот случай, если ты собрался в путь, которым мы уже давно идем. Бесплатно. — Долговязый сложился на манер перочинного ножа, приблизив длинную физиономию к Егору. — Никогда не бери с собой бабу. Усек?
— Никуда я не собрался, — буркнул Егор. — Случайно все произошло.
— Не свисти, школьник, не на уроке, — вставил толстый.
— Тебя как зовут? — спросил долговязый. Его длинное лицо не отодвигалось, круглые, бесцветные, какие-то птичьи глаза смотрели безо всякого выражения; вероятно, обладателя таких глаз уже ничто в мире не радовало, не удивляло, не поражало, не умиляло, не пугало… Егору стало страшно.
— Егор.
— Ты серьезный мужик, Егор, я вижу. — Между птичьих глаз торчал, как флюгер, огромный нос, на кончике росли жесткие черные волосики. — Ты же должен понимать, что мы тебя просто так не отпустим. Мы очень обижены на тебя. Слышишь?
— Да.
— У меня к тебе деловое предложение. Машину хорошо водишь?
— Да. С восьми лет. Любую модель «Жигулей».
— Вот видишь, как здорово. У нас как раз на примете есть одна прелестная «восьмерочка». Мы тебя подвозим, блокируем сигнализацию, ключи у тебя есть свои. Ты садишься в эту прелестную «восьмерку» и едешь туда, где мы тебя ждем. Чепуховое дельце для настоящего мужчины. А результат? Фантастический! Мы тебя прощаем и даже платим бабки. А?
— Сколько?
— Да ты таких денег во сне не увидишь, сопляк! — взвизгнул толстый.
— Я не сопляк! — болезненно вскрикнул мальчик.
— Заткнись! — прихлопнул, как назойливо пищащего комара, визг толстого бас долговязого. Для хлопка болт скосил лишь глаза, и теперь они опять вернулись, круглые и безмятежные. — Вот это вопрос не мальчика, но мужа. Молодец. Бери за рога сразу, не канителься, чтобы не было двусмысленности при расчете. Это второй совет.
Ольге нужны деньги, Ольге деньги нужны, деньги нужны Ольге. И я не пацан. Я не сопляк. Я — мужчина.
Провинциальная история
В этом городе он не был двенадцать лет. Да. Ровно двенадцать. Всячески избегал любых случайностей, могущих повлечь за собой необходимость приезда сюда. И вполне завоевал право, постоянным напряжением воли контролируя память даже во сне, называть родной город «этим». Слава Богу, родственников у него тут, как, впрочем, и в любом другом городе, не было: вырос майор в местном детдоме, а где и как родился, не знал до сих пор, да, собственно, и не стремился особенно никогда осветить свой день рождения лицом матери или физиономией отца. Существовала легенда в недрах приютившего его детского дома, согласно которой нашли его сердобольные люди в одном из подъездов хрущевских скворечников. Легенда ничем не хуже сотни подобных сказок, составляющих интернатский фольклор, но ему было достаточно и этого. Он Не был привередлив, а позже убедился на опыте своих собратьев по детдому, что найденные родители никогда не отвечают чаяниям детских ночных грез о папе с мамой, и лучше уж незнание да возможность бесконечных и пышных иллюзий, нежели жестокое разочарование.
Но в этот раз ему не удалось избежать командировки, именно благодаря врожденной аккуратности, переходящей в педантичность, — его был клиент, его. Мощный бритоголовый ас-ювелир, большой спец по камешкам, волк-одиночка, теперь он здесь обретался, в провинции, слишком хорошо он был известен в определенных кругах столицы, вот и осел в глуши на время, тем более что отсиживаться ему есть на что. Меценатом прослыл, художникам безвестным помогает, газетку местную поддерживает, и в квартире у него, говорят, художественный салон почти, вернисажи и чаепития. Третьяков, да и только.