— Жаль.
— А ты кинологом заделался, майор? Или в провинцию решил перебраться?
— Три года сенбернару, и три года ты уже здесь. Правильно, Станислав Сергеевич?
— Правильно. Чего тебе надо? Я чист.
— Не совсем. Ты, говорят, за океан собрался, а камешек не вернул до сих пор. Получается, хочешь вывезти.
— Когда я из Москвы отбывал, ты меня со своими холуями наизнанку вывернул. Чего тебе еще надо?
— Рыбий глаз. Мне нужен Рыбий глаз. Верни, Жук, и я поеду домой. У меня в столице дел по горло.
— Нет у меня камня.
— Есть.
Они еще некоторое время смотрели в глаза друг другу, пытаясь что-то там разглядеть.
— Мне некогда. — Бритоголовый первым отвел глаза. — У меня гости.
— Художники и артисты?
— И музыканты тоже. У тебя ордер есть?
— Нет.
— Тогда будь здоров.
На этот раз Дерябин дверь не держал, и она плотно вошла в пазы косяка, отсекая такие домашние звуки и запахи.
Майор дернул узел галстука — привычка, от которой он так и не избавился за двенадцать лет столичной жизни. Прилипчивый жест держался на неуверенности в пристойном расположении узла галстука под треугольничками воротничка сорочки, типичный провинциализм. Но он никогда и не считал себя москвичом, на манер подмосковных крестьян, никогда не скрывал своих волжских корней и не стеснялся, впрочем, не выставляя по-жлобски напоказ. А что касается движения правой руки, дергающей вниз узел галстука, и черных кубиков сухарей — это было выше его воли, честолюбия и трезвого мироощущения. Это была его кровь, и противиться ей он был не в силах. И не вправе. На том стоял, не выискивая психоанализом истоков собственного поведения, разгрызая очередной сухарь, из нелегкой, но все же счастливой юности.
Дед сидел все там же, на стыке глухого переулка и широкого проспекта, проходящего по касательной к нынешнему галдящему вещевому рынку, впрочем, мало-мальски окультуренному деревянными избушками-прилавками и гигантскими металлическими кубами, за конструкцию которых инженер Рубик вряд ли получил бы патент. В глубине проулка, образованного бревенчатыми, затерявшимися в самом центре городка, домишками под снос, ближе к. тупику, находился пивняк. Он так же равнодушно функционировал, заглатывая, пережевывая и выплевывая румяных российских мужичков.
— Здорово, дядь Жень, — сказал майор, нависнув над сидящим дедом.
Дел задрал подслеповатые глаза, поморгал, запустил руку в облупившуюся дерматиновую сумку и выудил бумажный кулек с черными кубиками сухарей. Счел нужным буркнуть:
— Ну?
Двенадцать лет, казалось, прошли мимо этого проулка, пивняка и деда, оделяющего выпивох сухарями и стаканами. Лишь цены свидетельствовали о существовании такой категории, как время.
— Сколько же лет ты тут сидишь? — спросил майор.
— Вспомнила старуха, как девкой была. Все мои. Брать-то будешь?
— Такие же соленые?
— Как жизнь. Ты заезжий, что ли?
— Заметно?
— Одет не для нашего тупика. Сюда такие не заходят. На меня поглазеть пришел? Так мне один хрен. Смотри, не жалко. Меня уж телевизионщики снимали, как местную достопримечательность. А только вот что я тебе скажу. Сидел и сидеть буду. Пока не сдохну. Понял?
— Потому и пришел.
— Чего?
— Правильно делаешь, говорю, что сидишь. Хоть что-то в этой жизни непреходящее.
— Чего бурболишь, не пойму я…
— А так. Неважно. — Майор четко повернулся кругом. — Прощай, дядь Жень.
— Сухарики-то возьми. — Дел протягивал кулек — сморщенная ручка его дрожала, на выцветшие глазки навернулись слезы. — Бесплатно бери. Еще раз вспомнишь про меня. Али зайдешь.
— Нет. Не возьму. У меня свои сухарики.
Ему бы забыть к чертовой матери, а не вспоминать, но судьба опять на его путь этот город выворачивает, как жирный пласт земной, пока не пройдешь по нему, не помесишь собственными ногами липкий и пахучий навоз прошлого, ни шиша не уйти ему от своих сухарей. Ни шиша.
Утром следующего дня, выпив чашку крепкого кофе в своем номере незаметной средней гостиницы, Дерябин, надев неизменный темный костюм и свежую сорочку, сел за руль. Подогнал «жигуленка» к дому бритоголового со стороны еще неоконченного строительства такого же респектабельного кирпичного короба и встал таким образом, чтобы виден был нужный подъезд. Удобно устроился в автомобильном кресле и приготовился ждать. Вспомнил: действительно, всю московскую квартиру Жука перед его бегством они обыскали более чем тщательно; простучали, прозвонили, просветили потолки, стены и пол. Да и самого Жука с женой и трехлетним сыном дважды останавливали на пути из Москвы сюда, в этот город. Вез он с собой мало, только необходимые шмотки; мебель всю распродал, справедливо полагая, что, имея деньги, купит все необходимое на месте. Так что, в «Мерседесе», в котором Жук катил по московской трассе, ничего особенного не было: семейство, несколько сумок да холеный молодой доберман Джой. «Мерседес», кстати, хозяин тоже продал уже здесь и купил скромную «Таврию», не без оснований, надо полагать. Жук ничего не делал просто так. Вон она стоит, серенькая, неприметная «Таврия».