Оля испуганно покачала головой.
— Правильно. Не хотите. Зачем. И забирать вы его тоже не станете. Нет? Нет. Вот и идите. Мне тяжело смотреть на вас.
— Почему? — еле слышно спросила Оля. Злость прошла, испарилась, осталось подавленное чувство вины, и тревога тлела, не погасла до конца.
— Почему? — Странный старикан водрузил очки и обрел свое презрительное спокойствие. — Потому что на месте вашего сенбернара вполне мог оказаться молодой человек. И, судя по вашему виду, еще окажется. И не один.
Ольга вспыхнула, выскочила за дверь, скатилась по лестнице и полной грудью вздохнула на улице. Чертов старикан! Кто окажется на месте сенбернара, тому туда и дорога, в конце концов. Хлюпики ей не нужны, пущай они сидят или лежат в том месте, которое им судьба уготовила. Так им и надо! Вот только денег потерянных жаль! За Джоя отвалили бы не скупясь, в этом она не сомневалась. Ну да ладно! Надо думать, что дальше делать. Фотографии. У этого слизняка фотографии. На них она и Егор. И собаки. И автомобили. Где же Егор? Автомобилист, елки-палки! Бросилась к автомату — гудки. Никто не берет трубку. Он не хлюпик, Егор, он далеко не хлюпик. Но он пропал. Уехал куда-нибудь? Не сказав ей? А почему он должен ей говорить? Она приняла его не очень приветливо в последний раз. Фотографии. Так. Сегодня он ждет ее в студии. И если она не придет… Ага. Вот, что ей нужно. Ей нужны негативы. Обязательно. Во что бы то ни стало. Ха-ха! И поэтому она придет. Прямо детектив получается. Что ж, вперед. Оля-ля! Значит, старый ты хмырь, смотреть на меня тяжело? А на мои снимки? А если чуть-чуть обнажиться? А если не чуть-чуть? Ольгу бросило в жар, она летела по улицам города, не обращая внимания на взгляды мужчин, бросаемые ей вслед. За такие снимки — кто знает? — может быть, ты первый, старый зануда, вывалишь бабки, а потом, высунув язык, будешь упиваться моим видом, спрятавшись в своем кабинете и опустив шторы. Тяжело ему, видишь ли…
Она уже спускалась мелкими бетонными ступеньками в полуподвал. Именно этот адрес — вон крупные цифры торчат на углу дома, именно здесь теперь обитает молодецкий разврат, и он, яркий представитель оного — юркий и хваткий паренек с цепкими глазками, которого зовут не иначе как Игорек. Ласково. Не Игорь, не Игореха, а вот так — Игорек. Почему? Почему его, парня с наглыми глазами, зовут ласково, почти нежно? И тогда почему то, чем он занимается, называется развратом? Ольга даже остановилась на последней ступеньке не столько для того, чтобы перевести дух, сколько вот от этой, для нее неожиданной, мысли. Почему называется развратом, если это красиво?
Нет, не стоит сейчас мусолить эту непрошенную мысль; не до того Ольге, не до того. Егор пропал, Джой сдох… Умер… Так сказал гадкий старикан: умер. Ольга все стояла на бетонных ступеньках, невидящими глазами уставившись в крепкую металлическую дверь. Умер… Слово это, бессознательно пристегнутое к собаке, к бессловесной безмозглой твари, опять удивило Ольгу своим естественным появлением. Умер. Джой умер. Словно человек. Тоскуя, отказываясь от пищи, не вставая и не открывая глаз, совершенно равнодушный к реальной жизни. Правда от любви, что ли? Офонареть можно! К кому?! И Ольгина память угодливо подсунула любознательного мальчугана с блестящими серьезными глазами. А, идите вы все! Она очнулась и, мелко перебирая ногами, пробежала остаток лестницы. Схватилась за массивную, приятно гладкую, прохладную на ощупь ручку и потянула на себя тяжелую дверь.
Крошечный чистенький холл. Аккуратный и какой-то игрушечный. Все маленькое, как в домике для Барби. Интерьер для куколок: угловой диванчик, мягкие пуфики, низенький стеклянный столик, и на нем журналы — яркие, притягивающие взгляд. Легкомысленные голубые обои: по воздушному фону летящие сиреневые цветочки. И неожиданно тяжелые бордовые складки спадающих двумя водопадами портьер, за которыми, вероятно, и раздевались куколки, освобождая юную упругую наготу от ненужных здесь шмоток.
Значит, негативы, говоришь? А что, если попробовать… сфотографироваться, а? В конце концов, все звезды Запада прошли через это, прежде чем добраться до загородных вилл, сверкающих «кадиллаков» и вечерних парижских платьев. Что в этом уж такого позорного?