— Да. Конечно. Сегодня. — Мама Егора держала руки сцепленными в замок под подбородком.
— А вы — Оля?
— Да. Я Оля, — обреченно согласилась девочка.
— Понимаете, он у нас самостоятельный очень. Мог сам уехать в Москву, например. Мы и не беспокоились первое время. Но сегодня уже третьи сутки, и мы звонили в Москву, его там нет. А вы ничего не знаете, Оля?
— Нет, — резко отрезала Ольга подобострастную попытку мамы Егора перейти к более интимному общению.
Безобразный бультерьер коротко гавкнул, напоминая о себе, и Оля моментально поняла, что надо делать, вспомнив все рассказы Егора о собаках, свидетельствовавшие о его серьезном уважении к этим нахлебникам. Она оглядела прихожую, задержавшись взглядом на вешалке.
— Какую-нибудь вещь Егора дайте!
— Вещь? Какую? Зачем?
— Это — его? — Оля сдернула вязаную шапочку.
— Его. А зачем?
Но Ольга уже совала шапочку в нос Алдану.
— Нюхай! — требовала она от пса. — Нюхай!
Бультерьер обиженно отвернул крысиную морду и укоризненно посмотрел умными глазами — разве он мог забыть запах друга? Глупая девчонка, вертихвостка…
— Неужели вы думаете, Оля, что Алдан…
Ах какой взгляд у кобеля, совсем как у старого ветеринара. Ишь какие вы стали все обиженные да осуждающие. Моралисты! И Ольга завопила:
— Ищи, Алдан! Ну! Хозяина своего ищи! Не лупай глазами бессмысленно.
— Надо говорить «след». «След» надо говорить, — причитала мама Егора.
А пес уже тыкался широкой грудью во входную дверь, натянув поводок, конец которого оказался у Оли в руках.
— Открывайте! — приказала она.
Не в силах сопротивляться энергии девочки и собаки, мама Егора открыла.
Если бы Олю через неделю после пробега с Алданом на звенящем поводке попросили рассказать маршрут, которым они неслись через весь город, или, тем паче, обозначить на карте, она не ответила бы ничего вразумительного. Широкие улицы сменялись переулками, неширокие переулки узкими проулками, многоэтажные свечки — двух-трехэтажными особнячками, а особнячки — деревянными домишками с огородами, огороженными кривозубыми изгородями. Словом, город на глазах ветшал, старел и линял, превращаясь в российское захолустье. В один из огородов, заброшенных, запущенных, заросших вкривь и вкось чем попало, влетели они с Алланом, часто пыхтя и отдуваясь. И пес не стал задерживаться в девственном кустарнике из сорняка, а потянул девочку к перекошенной двери в дом. Сел перед нею и нетерпеливо взглянул на Ольгу — открывай, мол. Она потянула на себя кривой прямоугольник гниющей деревянной плиты, и, едва, нещадно визжа, дверь образовала достаточную щель, кобель, возбужденно урча, юркнул внутрь. Оля протиснулась следом, ударившись коленкой. Алдан длинными скачками взлетел вверх по узкой деревянной лестнице, словно его крепко сбитое тело полегчало неимоверно. Лестница упиралась в лаз на чердак. И мощный пес, ни на секунду не задерживаясь в своем стремительном восхождении, а наоборот, набирая поступательно и неумолимо скорость, врубился всем своим, отнюдь не полегчавшим, оказывается, весом в круглый закупоренный лаз. Деревянный щит вылетел, как пробка из бутылки, и пес исчез.
Пришлось лезть в лаз, собирая пыль и паутину, а затем осторожно, ощупью, пробираться через балки полутемного векового чердака к дальнему одинокому окошку, сквозь которое и проникал только острый солнечный луч, на оглушительный лай Алдана.
Егор лежал на куче древнего тряпья, крепко подтянув коленки к животу, уткнув в них лицо и обхватив руками. Неужели он третьи сутки лежит, дыша пылью? А ночью? Бультерьер ткнулся носом в макушку мальчика, но так как Егор не реагировал, пес снова оглушительно гавкнул. Эхо запрыгало по гнилым сводам, сбивая пыль. Окликнув хозяина, Алдан нагнул морду и лизнул руки Егора. Егор поднял голову и открыл глаза. Спросил, ничему не удивляясь:
— Ты зачем пришла? У меня нет больше денег.
Пес лег и заскулил.
— Если хочешь, забери Алдана. Родители за него заплатят любую сумму.
— Ты пришел сюда умирать? — Ольга медленно подходила ближе и ближе. Не существовало в мире ничего больше: ни чердака, ни затхлого густого воздуха, ни страшных гнилых балок — лишь острый, почти материально ощутимый солнечный луч, оканчивающийся неестественно светлым, слепящим пятном, и мальчик, лежащий утробным плотным комком, одной кроссовкой попавший в слепящее солнечное пятно. Не оторвать было глаз от этой яркой кроссовки. — Ты пришел сюда, чтобы умереть. Да? Умереть от любви?
— От любви? — Казалось, Егор был удивлен неожиданным выводом. — Разве от любви умирают?