— И про это знаешь. — Ключевский опустил руки вдоль тела и побрел от порога к своему столу. — Все вынюхал, ищейка.
К черту! Будет он время терять на этого неудачника. Нашел кого стыдить.
А неудачник плюхнулся на стул и весь опал, и пополз вниз, и черты лица, и плечи, и выпуклый живот, и выглядел он теперь, как самый настоящий неудачник. Не стоило труда добить, размазать, как холодец по тарелке, который в тепле оказался, а его вовремя не съели, и он поплыл, теряя форму и вкусовые качества.
— Будь здоров! — сказал майор, внезапно изменяя своему правилу никому не тыкать, кроме особо доверенных лиц. Но, не удержавшись, добавил: — И спасибо за гостеприимство. — И тоже скорее прочь от порога, захлопнув дверь, от этого символа разногласий и ссор, междоусобиц и пошлого мордобития.
А фотографию захватить успел. Не зря в сыске работал и со всевозможными ухарями общался. Впрочем, зачем ему фотография, если это лицо снится до сих пор: светлая головка, гладко причесанная, и вдруг яркая рыжинка пол солнечным лучом вспыхивает, как ответный сигнал на вызов солнца. Она всегда с солнцем как бы переговаривалась и рыжиной вспыхивающей, и улыбкой. Вот так. Приехал в родные пенаты. Одно дело видеть во сне, лелеять и холить собственные обиды и боли, сжиться с ними, привыкнуть к ним, как к удобным домашним тапочкам с массажной иглой, иногда достаточно чувствительно втыкавшейся в пятку; балансировать, как истинный представитель рода человеческого и, следовательно, мазохист, между болью физической и трепетом душевного восторга; и все это испытывать, находясь в абстрактной дали от предмета своей страсти; а другое — оказаться здесь, рядом, в невозможной географической и телесной близости. Ни к чему ему это все, совсем ни к чему.
Но вот он, дом, и вот он, подъезд, вот она, Вокзальная улица. Сам его верный «жигуленок» сюда подрулил и под окнами притулился. Дерябин и не заметил услужливого выверта автомобиля, но, будучи милиционером и детдомовским воспитанником, в химеры всякие фантастические, в чудеса и в чудесные превращения, в пространственные и временные перемещения нереальные и в оживающие предметы он, конечно, не верил. А посему оставалось покорно принять случившееся, потому как его руки лежат на баранке и управляют автомобилем.
Долго звонил в дверь, разом отупев, будто мешком по голове из-за угла. А в мешке том целый рой воспоминаний, которые он тщательно все эти годы туда прятал. Но теперь вытащила этот мешок сердобольная судьба и — трах его по голове, и посыпалась неудержимо из мешка крупа прошлого, такого сладостного, такого жгучего, такого больного. Замок соседней двери щелкнул, женщина выглянула, из тех, что дома сиднем сидят и через замочную скважину мир познают. Сверкнули любознательные острые глазки под низко надвинутым темным платком, голосок елейный потянулся клейким щупальцем:
— Нет их дома, гражданин.
— Нет? — очнулся майор, отдергивая палец от кнопки.
— Нет. Оля бабушку в больницу повезла, приступ случился.
— А Ирина Борисовна? — автоматически спросил Дерябин, пересохшими наждачными губами и языком одолевая неподвластное времени имя.
— Ира? — Соседка пожевала бледными узкими губами, и головка ее в платке качнулась укоризненно туда-сюда. — А вы кто им будете?
— Из милиции я. — Дерябин привычно удостоверение достал, раскрыл, поднял на уровень сухого личика.
— Умерла Ирочка. Год уж как умерла. — Высокий голосок потеплел, спустился вниз по октаве и зашуршал печально, безнадежно. — А документы свои убрать можешь, Виктор Петрович. Я тебя сразу узнала. Поздно ты появился, ох как поздно. Вдвоем они теперь живут, Оля да бабушка. Вдвоем.
А может быть, наоборот? Вовремя? В самый раз? Как бы ни выглядела такая мысль кощунственно и цинично. Повернулся Дерябин и зашлепал быстро-быстро вниз по лестнице совсем кощунственно и совсем цинично, не слушая добросовестную соседкину проповедь, которая является, вполне возможно, единственной целью существования этой милой любознательной женщины. Но что поделаешь, если у него, у Дерябина Виктора Петровича, несколько иные планы и намерения. А, имея определенные планы и намерения, майор привык действовать, а не выслушивать, пусть даже и добропорядочные и полезные проповеди. Ибо такая у него была профессия. Хотя, наоборот вернее. Именно из-за склонности к мгновенным действиям имел он то, что имел: майорское звание, беспокойную должность в столице, город этот в качестве собственной колыбели на своем пути и, страшно подумать и осознать, смерть Ирины. Смерть.
Он долго сидел в машине, до боли в пальцах сжимая рулевое колесо и перемалывая неостановимо, как мельница, черные сухари. Врожденный порок сердца. У нее был врожденный порок сердца, и боль ее постоянно преследовала, какая-то сердечная мышца была слаба, а в самом сердце была дырка. Когда они расставались, вернее, когда он бежал из этого города сломя голову, без оглядки, он ей сказал: «Не в сердце у тебя дырка. У тебя вместо сердца дырка». Она посмеялась. У нее была удивительная способность сводить на смех серьезные вещи, то есть на нет. Серьезные для него вещи, теперь он это осознал пугающе отчетливо, рельефно. Для него серьезные, а для нее смешные. Разницы-то чуть-чуть. «У меня в сердце дырка», — так говорила она. «У тебя вместо сердца дырка», — так говорил он. Разницы чуть. Пустяк. Ровно на одну смерть. А он жив-здоров и всякую дешевую шваль ловит.